И окружающие считают тебя скорее мертвецом, чем живым человеком. Жутко. Я такое ни за что не вынесу.
Минут через тридцать пожар потушили. Соседние дома он не тронул, никто не пострадал. У пепелища осталась лишь одна пожарная машина, постепенно разошлись зеваки. Только вращались красные маячки полицейского патруля, который регулировал дорожное движение. Откуда-то прилетела парочка голубей. Они уселись на столб, осматривая окрестности.
Пожар, как мне показалось, очень утомил Мидори. Она бессильно обмякла и рассматривала небо.
– Устала? – спросил я.
– Нет, просто расслабилась. Давно уже так не делала. Красота…
Я смотрел в глаза Мидори, она – в мои. Я обнял ее и поцеловал. Она лишь на мгновение напряглась, но отпустило сразу же, и она закрыла глаза. Секунд на пять или шесть наши губы слились в поцелуе. От осенних лучей солнца ей на щеку падала тень ресниц, и они заметно и мелко дрожали.
То был нежный и долгий, ни к чему не обязывающий поцелуй. Не сиди мы в тот день на солнцепеке чердака, не пей пиво, не глазей на пожар – я бы ни за что ее не поцеловал.
Первой растворила губы Мидори. Она нежно взяла меня за руку и смущенно сказала, что за ней ухаживает парень.
– А у тебя есть подруга? – спросила Мидори.
– Есть.
– Но по воскресеньям ты всегда свободен.
– Не так все просто.
Я знал, что полуденное колдовство куда-то исчезает.
В пять я ушел от Мидори и направился на работу. Перед этим я предложил ей где-нибудь перекусить, но она отказалась, сославшись на какой-то важный звонок.
– Ненавижу весь день сидеть у телефона и ждать, когда позвонят.
– Когда придется ждать в следующий раз, зови меня. С условием, что накормишь обедом.
– Хорошо. Тогда за мной и послеобеденный пожар.
На следующий день Мидори не пришла на лекцию «История театра II».