Не знаю, почему, но здесь я сразу расслабился и почувствовал себя как дома. Так со мной уже было, когда передо мною села Рэйко. В гостиной я увидел диван, стол, кресло-качалку. На кухне еще один стол – обеденный. И на каждом столе – массивная пепельница. В спальне имелась ниша, две кровати с бра и тумбочками, и на одной лежала раскрытая книга. В кухне стоял холодильник, небольшая электрическая плитка, имелась кухонная утварь, в которой можно было приготовить незамысловатую еду.
– Ванны нет, зато есть душ.
– Ну, вы здесь живете! – воскликнул я. – В нашем общежитии – только потолок да окна.
– Ты так говоришь, потому что не знаешь, какие здесь зимы. – Она похлопала меня по спине, усаживая на диван, и сама присела рядом. – Холодные и долгие. Куда ни посмотришь, кругом – снег, снег и снег. Промокаешь и замерзаешь до самых костей. Мы вынуждены почти каждый день его убирать.
Рэйко глубоко вздохнула, словно вспомнила долгую зиму. Сложила руки на колени.
– Можно опустить спинку – получится кровать, – постучала она по дивану. – Мы спим в спальне, а ты располагайся здесь. Идет?
– Мне все равно.
– Вот и хорошо, – сказала Рэйко. – Мы вернемся часов в пять.
– Я как раз позанимаюсь немецким.
Рэйко ушла. Я лег на диван и закрыл глаза. И в окутавшей меня гробовой тишине вдруг вспомнил нашу с Кидзуки поездку на мотоцикле. «Кажется, тогда тоже была осень, – припоминал я. – Сколько лет уже прошло? Четыре года». Я вспомнил запах его кожанки и ревущую красную «ямаху». Мы поехали далеко на море и вернулись вечером усталые, как черти. Обычная поездка – ничего особенного, но я ее почему-то запомнил.
Долго я пролежал на диване, вспоминая одно за другим события той поры. Не знаю, почему, но, лежа на боку в той комнате, я постепенно восстанавливал в памяти со временем забывшиеся пейзажи и факты. Некоторые – веселые, некоторые – немного печальные.