И лишь впустив Балуева, окончательно пришел в себя.
– Ты?!"
"– Нет, Дед Мороз! – буркнул Василий, снимая грязную изодранную куртку и бросая на вешалку кепку. – Ты что не спрашиваешь, прежде чем открывать, кто пришел? Или увидел меня в окно?
Матвей почувствовал озноб, пропустил друга в ванную и, пока тот мылся, включил плиту и поставил на нее чайник. Порозовевший Василий ввалился на кухню, и они принялись разглядывать друг друга: у Матвея еще не исчез шрам на шее, лицо похудело и заострилось, глаза ввалились, хотя выглядел он, как всегда, уравновешенным и холодно-спокойным.
– Хорош! – сказали они в один голос, выразив одновременно друг другу и дружеское порицание, и озабоченность, и радость от встречи, от того, что живы и здоровы.
Василий провел по лицу ладонями, сморщился, задев синяк, уселся за стол. Минутное оживление снова покинуло его. Матвей молча смотрел на друга, поняв, что произошло что-то неординарное.
– Самандар погиб…
Матвей снял чайник, заварил чай, налил в кружки себе и Балуеву, сделал бутерброды, сел напротив.
– Рассказывай.
– Да рассказывать почти нечего. Когда вы уехали, телохраны этого зверя, с которым ты дрался, начали оживать…
– Все-таки у Хватова действительно были «зомби»…
– Ну и пришлось их… – Василий искоса посмотрел на Матвея, – «гасить» по-настоящему. А потом этот мужик… Хватов, говоришь? Тот самый телохран директора? Когда он вдруг начал стрелять, пришлось отходить.
Василий замолчал.
Молчал и Матвей, представляя последний поединок Посвященного и авеши Монарха. То, что обоих было убить нелегко, не вызывало сомнений, но и две пули в голову – не две косточки от вишен, не говоря о пере круге головы…
– Жаль Вахида Тожиевича, – сказал он. – Как-то мы его не так приняли.
– Да и меня совесть грызет, – признался Василий. – Я считал его если не врагом, то уже никак не другом.