Только когда был готов борщ, а Рамиль решил, что «кровь свеклы» никогда не смоется с его рук, открыла окно и позвала папу и Петровича на обед. Разлила всем по тарелкам суп. Рамиля не обидела: как-никак он тоже принимал участие в процессе готовки, хоть и служил балластом.
– Сметану из холодильника достань, – сказала ему бегло, ставя хлебницу на центр стола.
– Где она? – раскрыл Рамиль холодильник и уставился на его полки.
– Там, где на банке написано «сметана». Только не говори, что ты читать не умеешь.
– Я даже считать умею, – фыркнул парень. – Видела, как я четыре ложки на столе разложил?
– Да ты что?! – фальшиво удивленно округлила глаза. – Сам посчитал, сколько человек будут обедать? Даже без подсказок и звонков?
– Восхищайся-восхищайся, – губы его расплылись в улыбке. – Всяко лучше, чем твой бубнеж через губу.
Хотела было ему ответить и даже запустить кухонным полотенцем в нахальную морду, но в дом вошли папа и Петрович, заполнив своим разговором всё пространство.
– … вот я и говорю тебе, Николаевич, что всё самое плохое начинается всегда с понедельника, – рассуждал на ходу Петрович, параллельно закатывая рукава.
– Что ты у него-то спрашиваешь? – усмехнулся папа, намыливая руки.
– А у кого? – возмутился Петрович. – Смотри, какое у него лицо иностранное.
– По-английски, что ли? – спросил слегка растерянный Рамиль.
– Ну, давай по-английски, если на нём шпрэхаешь.
– Monday, – произнес Рамиль, поглядывая на моего папу и, похоже, пытаясь понять, в чём тут подвох.
– Как-как? – Петрович комично сморщил лицо и поднес его поближе к парню. – А ну-ка, ещё раз.
– Monday, – повторил Рамиль.
– Вот, Николаевич! Вот! – затряс Петрович указательным пальцем.
Глава 16. Рамиль
Гусыня, как и её батя, и его друг, нахлебалась борща и откинулась на спинку стула. Лениво потягивая чай, слушала мужиков и даже чему-то улыбалась, будто понимала их приколы, которые в основном касались технической базы отечественного автопрома.
Я же всё это время смотрел на один единственный предмет – стеклянную банку, стоящую рядом с микроволновкой.