Что в ней, блин, такое?
– Ты чего там увидел, Рамилька? – поинтересовался Николаевич, проследив мой взгляд.
– Это что? – указал я на банку и какую стремную в ней субстанцию.
– Это… – начала было Гусыня, но батя её перебил.
– А на что похоже? – спросил он, и даже неумолкающий до этого момента Петрович, наконец-то, заткнулся."
"– На медузу, – морщился я, приглядываясь. – Копченую.
Петрович захлебнулся чаем и заржал.
– Медуза! – хохотал он, обтирая бородатый подбородок салфеткой. – Николаевич, когда поймать-то успел?
Гусыня предпочла спрятать улыбку за кружкой.
– Помнишь, я в начале двухтысячных на море ездил? Вот тогда и поймал.
– А коптил зачем?
– Ну, так это… чтобы хранилась дольше, – сказал Николаевич и плотно сжал губы, пока Петрович, какого-то черта, умирал от смеха, едва не сползая со стула. – Ты это, Рамилька, хочешь попробовать?
– Что попробовать? – насторожился я.
Всего за двое суток я напробовался столько всего, что потом нужно будет годами лечить ЖКТ.
– Ну, сок медузовый. Я сам делал.
– Сок? – снова посмотрел на банку и к горлу подступила тошнота. – Это вокруг неё сок? Больше похоже на то, что она плещется в собственной моче.
Петрович взорвался и вышел из-за стола, чтобы поржать, упав на диван:
– Медуз копченый, в моче моченый!
Даже Гусыня перестала прятать улыбку и тихо подхихикивала вместе со своим отцом. Одно радует – хоть на это короткое время она перестала смотреть на меня, как на врага народа.
– Пап, ну хватит тебе издеваться.
– Ладно, – снисходительно улыбнулся Николаевич.
– Чайный гриб? – легче не стало. – А это ещё что?
– А это такая штука, которая даёт вкусный, газированный чайный квас. В жару освежает на раз-два. Попробуешь?
– Нет, – категорично мотнул головой.
Я едва смог отмыть рожу после картошки печеной, а тут какой-то гриб копченый.
– Как знаешь, – глубоко вдохнул Николаевич и вышел из-за стола. Прихватил с собой свою тарелку и оставил ее у раковины. Подошёл ко всё ещё сидящей за столом Гусыне и, положив ладони ей на плечи, чмокнул в макушку.
– На здоровье, пап, – улыбнулась она уголками губ и, разве что не замурлыкала, провожая своего отца взглядом.
Опустил взгляд в свою тарелку. Мои отношения с батей никогда и близко не походили на то, как со своим общается Гусыня.
– А ты чего, Рамилька, поник? – спросил Николаевич.
– Он тоже готовил. Даже старался местами, – ответила за меня Гусыня.
– Молодец, Рамилька, – усмехнулся ее батя.