— Значит, справились, — прошептал я себе под нос с ухмылкой.
В конечном итоге в этом я не сомневался. Теперь главное, чтобы происшествие восприняли правильно. А для этого его нужно правильно подать.
В конце концов, когда я решился поджечь сарай, мои действия преследовали две цели: первая — не дать душманам устроить взрыв на площади. С этим я справился. Второе — купировать влияние антисоветской пропаганды.
Все складывалось благосклонно для этого: утром на площади найдут бомбу. У сгоревшего сарая — тела душманских лазутчиков.
Да, люди будут говорить разное. Кто-то проникнется к нам. Другие станут говорить, что пожар устроили сами шурави с неизвестно какими целями. Но если капитан агитбригады проведет правильную работу, есть шанс снизить уровень антисоветских настроений в кишлаке.
Почву для этого я подготовил.
Но оставалась еще одна, не менее серьезная проблема.
Входная дверь скрипнула. Я услышал, как на пороге пыхтит старый Муаммар.
— Александр, — позвал он меня своим хрипловатым, старческим голосом. — Будь добр, зайти.
Голос этот звучал почти ровно. Почти спокойно, если не считать тонких, едва уловимых ноток горького смирения, которые нет-нет да и прорывались наружу сквозь мудрую стариковскую невозмутимость деда Анахиты.
"— Они поговорили? — спросил я, заворачивая за угол и встречая старика на низеньких порожках.
— Да, — ответил тот односложно.
— Хорошо.
Вместе мы прошли внутрь дома.
Анахиты не было. Она возилась с забеспокоившейся визитом незнакомца дочкой. Бледнов сидел на табурете у стены и безотрывно смотрел на меня.
Он не говорил ни слова. Лицо его было будто бы высечено из камня. Глаза — внимательные, холодные. В них читалась яркая неприязнь, которую испытывал ко мне этот молодой офицер.
Муаммар тяжело и устало прошел к своему месту. С трудом уселся на подушки и взял кисет с небольшого сундука с плоской крышкой. Достал тонкую бумагу и щепотку табака. Стал крутить себе самокрутку.
Я тоже молчал, глядя на Бледнова. Ждал, чего же он мне скажет.
— Я не могу на это пойти, — сказал наконец лейтенант. — Не могу подвергать свою семью такой опасности.
Я ожидал от него подобного, совсем еще юношеского максимализма. Потому не удивился.
Только покивал.