Когда мы приехали, Утесов со своим оркестром был в полной боевой готовности. Его явно вызвали в Кремль по тревоге, отчего вид у него был несколько испуганный. Он поздоровался, поблагодарил за приглашение и поинтересовался, что ему исполнить.
На это Сталин, с интересом следя за моей реакцией, сказал:
– Вы, Леонид Осипович, что-нибудь повеселее выберите. Из своего раннего репертуара. Какие-нибудь уличные песни. И обязательно про урканов с кичманом и про гоп ваш со смыком.
Обомлев от такого поворота событий, донельзя удивленный Утесов поспешил заверить, что все выполнит в точности, и начал концерт.
Всю дорогу домой я говорила, что это была прекрасная идея, что я очень довольна, а потом заявила:
– Жалко, что еще на Вертинского нельзя сходить.
– Ты что, Вертинского любишь? Он про урканов не поет, – удивился Сталин.
– Нет.
– Ты же эмигрантов ненавидишь. А он – эмигрант.
– Это не считается, потому что он скоро вернется.
– И кто ж его сюда пустит, интересно знать?
– Ты, – сказала я, смеясь.
В ответ он махнул рукой:
– Вертинского пущу? Но… Хотя, с другой стороны… Говори что хочешь… Только не грусти. Ты мне веселая очень нравишься.
Возвратившись на дачу, мы провели прекрасный вечер. И хотя Сталин всячески старался увести меня подальше от политических разговоров, я все-таки умудрилась найти повод и между слов ввернуть ему пару фактов о ялтинской конференции…
* * *Следующие три недели напрочь вычеркнули меня из реальной жизни.
"Конечно, я видела, что донельзя осточертела Натанычу, которому приходилось постоянно то отправлять меня туда, то принимать обратно, но идти против своей всепоглощающей страсти я была не в силах.
Что касается Сталина, то он, безусловно, не мог позволить себе тратить на романтические свидания так много времени.