Я повернулся к застывшему в ужасе Маллигану, из последних сил старающемуся удержаться на носках ботинок – ствол пистолета глубоко врезался ему под подбородок. Наступила тишина, только слышалось мокрое хрипение и возня умирающего Бернстайна. Надо говорить что-то в таких случаях, в назидание, но какое назидание может быть, если ему все равно конец? Что тут назидать? Я чуть отодвинулся, прикрылся ладонью и нажал на спуск. Звук выстрела частично заглушился мягкими тканями под челюстью, но из затылка вырвался фонтан крови, мозгов и мелких костей до самого потолка, а я прыжком отскочил назад, чтобы не попасть под водопад.
Катя успела добежать до раковины, и ее вырвало туда. Я подошел сзади, похлопал по плечу:
– Тебе точно надо было смотреть?
Она утвердительно закивала.
– Выйдем отсюда, ты уже все увидела.
Я обнял ее за плечи и повлек к выходу, включив воду. Она чуть придержала меня, посмотрела на все никак не подыхающего палача.
– А этот живой еще.
– Скоро умрет, через пару минут, – тихо сказал я ей. – Не выживет, не беспокойся.
– А убить его если? – Она подняла на меня красные, словно от слез, глаза, хотя на самом деле не проронила ни слезинки.
– Пусть мучается, – ответил я ей. – Как его жертвы. Хорошо?
Она лишь кивнула, и я вывел ее из камеры пыток, притворив за собой дверь.
– Это тебе – помнишь, что с ними делать?
– Помню, – ответила она, забирая коробку.
– Тогда не потеряй, – сказал я ей. – А пистолет убери в кобуру: стрелять уже не в кого.
Она опять резко кивнула и начала запихивать дрожащей рукой «вальтер» в кобуру, даже не попадая в нее.
– Mi Amor, как мы с трофеями? – спросил я у Бониты.
– Очень много, не меньше двух миллионов, потом пересчитаем, – сказала она, показав на простенькую спортивную сумку, лежащую на столе.