Два цинковых ящика с патронами, ящик ручных гранат, консервные банки, автомат, матрац на полу. Удобно устроился.
Я вылез с биноклем на обрушившийся чердак и минут десять разглядывал станцию. Разглядел танк, вернее, самоходку «мардер», приземистую, окрашенную в камуфляж.
Немного подальше стояла в капонире 88-миллиметровая зенитка. Вторая, неподалеку, была разбита. Ничего другого сквозь дым горящих шпал и солярки я не разглядел. На путях горел паровоз, над ним висело облако пара. На охваченной огнем платформе торчали два зенитных автомата.
– Ну, ты молодец, Никита, – сказал я. – Лихо с пулеметчиком расправился.
– А ты как думал! Это тебе не на танке раскатывать.
Немного позубоскалили и осторожно двинулись в обратный путь.
– Ты понимаешь, что теперь ротой командуешь? Бросил все и исчез неизвестно куда.
В такой ситуации, хоть я был не прав, лучше нападать, чем обороняться.
– Разведку проводил. Или напролом лезть, как Каретников. Видел, сколько его танков сгорело?
– Видел, не видел! Разведчик хренов.
Я рассказал Таранцу, что происходит на станции. Он сверился со своей картой, заляпанной масляными пятнами. Нанес огневые точки и приказал дополнительно отметить на карте еще одну зенитную батарею на юго-западной окраине станции. Я добросовестно поставил крестик.
Антон снова посмотрел на меня и сплюнул:
– Нельзя так себя вести! Послал бы ребят, а сам оставался с ротой. И вообще… ты знаешь, что наверх доложено – станцию уже взяли.
– Каретников, что ли, доложил?
– Может, и он. А может, кто-то повыше. Станция горит, немцы уходят. Ура, победили!
– Чего ж Каретникова не оставили нам помогать? И вообще где он сейчас?
– У него на ходу всего с пяток машин осталось. Считается, что он мелочевку добивает. На самом деле вся ремрота его выбравшиеся танки ремонтирует.