Но скажи мне честно: чего было больше от такого рвения Емельянова — пользы или вреда? С одной стороны, смелый, уголовные его боятся. С другой — притесняет обывателей. Ведь все мы знаем, что есть жизнь, а есть наши законы. Если их механически исполнять, то существование людей легко сделать невыносимым. И не придерешься: все по букве.
Иванов покосился на судебного следователя и ответил:
— Больше было вреда. Про механическое исполнение вы в самую точку. Ротмистр изводил, буквально озлоблял население излишними придирками.
— Но ведь он обязан был так делать, — мягко возразил Черенков. — По букве закона…
— А душа на что человеку? Многие поляки плохо знают русский, им и невозможно объясниться с полицией. Особенно тем, кто приехал из провинции. Например, студенты, реалисты, гимназисты. После протокола Емельянова их немед ленно отчисляли! И многим он так поломал жизнь.
— А вы способны отличить: человек не может говорить по-русски или не хочет? — продолжил спор следователь.
— Отличить можно, было бы желание. А если даже и не хочет? Ведь согласитесь по совести: человек живет в своей стране и не имеет права говорить на родном языке! Даже уроки польского в польских школах преподают полякам по-русски. Абсурд!
— Алексей Николаевич отнес вас к направлению «взвешенных», а вы говорите как генерал Толстой!
— О нет, — возразил не имеющий чина.
— Вот как! — хмыкнул Черенков. — А здесь, молодой человек, давайте поподробнее. Здесь начинается самое интересное.
Было видно, что спор ему нравится и сам он во многом разделяет мнение оппонента. Вот только следователю по важнейшим делам труднее в этом признаваться.
— Алексей Николаевич, — обратился к начальству Иванов.
— Ни я, ни Вонифатий Семенович вихрастую голову тебе не отрежем, ты это уже понял. Но разговор действительно серьезный. Валяй!
— Ух! — зажмурился ассистент, словно готовясь скакнуть в ледяную прорубь. — Ладно, где наша не пропадала. Я считаю… — Он запнулся, потом договорил: — Я считаю, что Польшу надо отпустить.
Сказал и посмотрел на окружающих. Те молчали, ждали продолжения.