Антеш некоторое время молча изучал карту, затем вопросительно взглянул на оппонента. Тот важно огладил свою остроконечную бородку и кивнул.
— Что ж… Возможно, подобная стратегия имеет смысл. Госпожа, милорд. — Он взял со стола свой шлем и коротко поклонился. — Пожалуй, я займусь этим немедля.
— Кажись, вы пришлись ему по душе, — сказал Антеш, когда Арентес ушел. — Стоит вам появиться поблизости, глаза у него так и вспыхивают.
— Попридержите-ка язык, лорд Антеш, — сказала Рива, но прозвучало это не очень уверенно.
— Двадцать ранено, тридцать пять убито. Совсем неплохо с учетом того, сколько трупов валяется по ту сторону стены.
— Для рабовладельцев люди — мусор. Интересно, откуда в рабах такая преданность?
— Преданность и страх зачастую суть одно и то же, особенно во время войны, — сказав это, Антеш замялся. — Могу я осведомиться о здоровье владыки фьефа?
— Он умирает, — честно ответила Рива. — Хорошо, если по милости Отца ему удастся протянуть еще месяц.
— Ясно.
— Конец еще не наступил. — Рива сняла свой ильмовый лук. — И кстати, вы обещали мне рассказать историю моего оружия.
* * *— Аррен был искуснейшим мастером-лучником, который когда-либо рождался в Кумбраэле, а возможно — и во всем мире, — начал Антеш.
Они прохаживались по восточному участку стены. Риве то и дело приходилось вежливо кивать в ответ на благоговейные приветствия или делать вид, что не замечает восторженных взглядов и почтительных шепотков.
— Его дар был велик, а луки — столь совершенны, что многие утверждали, что на них — печать самой Тьмы. Я же думаю, что Аррен был просто умелым мастером, который достиг совершенства в этом древнем мастерстве. С раннего детства он начал делать луки, которые были не только мощными, но и красивыми. — Антеш поднял свой лук, показал отполированное от долгого использования древко. — Длинный лук и сам по себе мощное оружие — и, что особенно замечательно, простое, — однако Аррен привнес в их форму изящество, стремясь украсить древко так, чтобы не повредить силе.
— То есть он изготовил этот лук для моего прадеда?
— Да, но не один, а целых пять. Причем каждый был украшен наособицу, следуя пристрастиям лорда в литературе, музыке и всем таком прочем.