Важно только одно: любишь ли ты человека или нет. А всё остальное — чепуха.
Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, словно видела меня впервые.
— Ты правда так думаешь? — прошептала.
— Ещё как думаю! — Сел рядом, обнял её крепко. — Ты моя женщина, Маш. Навсегда. И никто, слышишь, никто нас не разлучит. Ни барские условности, ни сплетни соседок, ни чёрт лысый.
Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как напряжение покидает её тело.
— А если приедут твои родичи? — тихо спросила. — Если скажут, что ты должен жениться на равной себе?
Я усмехнулся, хотя на душе было не до смеха.
— Тогда я им скажу то же самое, что и тебе сейчас говорю. — Поцеловал её в висок. — Ты — моя. По сердцу, по душе. А всё остальное — пустое.
— Ох, Егорушка, — сказала она, но в голосе звучала нежность. — Так не бывает.
— Бывает, Машенька, — ответил я, целуя её. — У нас так бывает.
Она засмеялась тихонько, и этот смех был лучше любой музыки. А я подумал: пусть весь мир катится к чёртовой матери.
— Так просто есть. Ты часть моей жизни, Маш. Часть, которую я не отдам никому.
Она поцеловала меня так страстно, что земля ушла из-под ног. Остались только мы двое в этом мире, где время замерло. Её губы были солёными от слёз, но тёплыми, живыми. Я прижал её к себе крепче, чувствуя, как её сердце колотится под тонкой рубашкой.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, солнце уже стояло высоко, пробиваясь сквозь окно узкими полосками света.
— Ну что, — хмыкнул я, поправляя её волосы, — готова к новому дню?
— С тобой — да, — ответила Машка, улыбнувшись и сжав мою руку так крепко, словно боялась, что я исчезну. — Всегда.
И в этот момент я понял: пусть весь мир рухнет, пусть Уваровка сгорит дотла — мы построим всё заново.
Машка принесла завтрак — кашу, молоко, хлеб с мёдом. Мы ели молча, изредка переглядываясь и улыбаясь. Она то и дело подливала мне молока, подкладывала хлеба, заботилась, как заботится любящая женщина. А я смотрел на неё и думал: «Господи, как же мне повезло».