На его глазах длинная, широкая балюстрада заколыхалась и с нереальной легкостью обрушилась, разваливаясь в полете, превращаясь в груду обломков, эта лавина накрыла и девушку, и коня, и мгновением позже на том месте, где они только что были, живые, возникла уходившая в обе стороны куча камня едва ли не в человеческий рост…
Кажется, он кричал. Потом замолчал, потому что пребольно прикусил язык.
Маевский заорал:
— Поздно!
Все пять высоких двустворчатых дверей, ведущих в конюшню, рухнули одновременно, на них посыпались осколки каменных украшений — и изнутри сплошными потоками хлынули кони, оседланные и нет, дико храпящие, с развевающимися гривами, бешеным табуном вылетели на обширный двор и рассыпались в разные стороны, галопом несясь неведомо куда.
Земля содрогалась. Во дворце все еще слышался механический рев, носились ополоумевшие кони, показались бегущие неизвестно куда люди, страх отбивал всякое соображение…
Поручик увидел, как плоская крыша восточного крыла внезапно провалилась внутрь — но не хаотично, а регулярными квадратами, словно бы провернувшимися на осях.
— Влипли, кажется… — бесстрастно сказал Стахеев.
— Туда, господа! — Маевский показывал куда-то вправо.
Видя, что его не понимают, он досадливо взвыл, зачастил:
— Там полно автомобилей… здешних самобеглых повозок… мы на них катались ночью… это любимая забава пьяной золотой молодежи… Ну что вы стоите? Бегом!
Поручик со Стахеевым кинулись вслед за ним, не особенно и рассуждая, ведомые тем же инстинктом. Шарахнулись, едва не угодив под копыта взбесившегося коня, продрались сквозь живую изгородь, пронеслись по аллее…
И действительно, оказались на незнакомом дворе, где стояли рядами самобеглые повозки, судя по виду, явно приспособленные для перевозки не людей, а грузов.
С разбегу запрыгнув на облучок, Маевский лихорадочно принялся что-то дергать и нажимать.