Так что ипотеку я погашу лет за шесть, не больше.
Вот в первом, уже намытом, подъезде этого дома я и получила по голове. До сих пор любопытно, какой сволочи понадобилось убивать поломойку?
Глава 2
Я то ли спала, то ли нет. Ни верха, ни низа не существовало. И голоса я слышала не отчетливо. Бубнят что-то над ухом. Только в конце несколько фраз поняла.
— Так, а эту куда? Ты же видишь, она не тянет бытиё?
— Ну, возвращать её бесполезно, сожрут и растлят, сам видишь. Её ни статус не спасет, ни магия. На перерождение, больше некуда…
— Грейс! Греееейс! Ты проснешься или нет, коровища ленивая? Не такой уж у тебя ушиб, чтобы валяться, когда зовут.
Интересно, это кто у нас такой безмозглый? Что-то проснуться не получается. Но за приказ — могу и в табло дать. Я, и правда, многое умею.
Меня начали трясти. Боже, может я на работу проспала? Глаза всё же пришлось открыть. И снова закрыть. Я точно не готова это видеть.
Трясти начали сильнее:
— Вставай! Я видела, что ты не спишь!
— Убери руки, оторву к чертям, — я даже не злилась.
Издалека слышался возмущенный вопль:
— Маааама!! Мамаааама! Она не встаёт!
Батюшки, сколько экспрессии-то!
Я помнила удар по голове и стремительно несущиеся мне в лицо ещё влажные после мытья ступени. Но комната, где я очнулась, — точно не больница.
Лет сто пятьдесят-двести тому назад такая комната могла принадлежать светской красавице. Сумасшедшей красавице.
Три французских окна в пол. С пыльными, местами драными голубыми бархатными портьерами. Кровать, та самая, на которой я лежала, огромная, с грязным бархатным балдахином в цвет штор. Одна подушка и засаленное одеяло с торчащими перьями. Канделябр на шесть свечей стоит на страшной табуретке. Такими меблировали кухни в России после войны. Я даже видела как-то пару таких вживую.