100 великих узников

 Уайльда отмечают, что надломленностью и страшным душевым упадком объясняются те строки его покаяния, в которых он бичует себя прежнего за излишество наслаждений, за распущенность и пестроту жизни. В первые дни в тюрьме его охватило бешеное возмущение и острая горечь. Он ломал руки и целые дни в бессильном отчаянии повторял: ""Какой конец! Какой ужасный конец!"" Принудительность существования была для него невыносимой мукой, и в одиночестве тюремной камеры она постоянно питала его сердце злобой и горечью.

Каждый день, в течение двух лет, — мытье каменного пола и механический труд, потом тяжелое и душное уединение, которые можно было пережить лишь ""с головой из железа и презрением на губах"". Если до тюрьмы глаза его видели только ясную лазурь, гармонию линий, цвета и тона, то здесь они встретились с тьмой, ужасом и черным кошмаром жизни. Нужна была огромная внутренняя сила, чтобы принять такой удар и при этом не пасть. Пережив смертную боль одинокой души, настигнутой кошмаром, автор ""De profundis"" стал в глубине себя искать стержень, на котором он мог бы утвердиться и не свалиться в черную яму жизни. И он обратился к творцам ""религии страдания"" — светлому образу Христа и русскому писателю Ф. М. Достоевскому, потому что прежняя ""религия красоты"" в тюрьме не спасала, а только усугубляла бездну гибели.

Жить только горечью и отчаянием стало невозможно, пытливость к жизни взяла верх над ее ужасами, и О. Уайльд почувствовал, что даже здесь он способен тихо и углубленно — в сладком самозабвении художника — думать о жизни и о таких неутраченных ее блаженствах, как природа и человеческое творчество.

Протест и бунт против бессмысленных тюремных страданий исчезли перед жаждой жить во что бы то ни стало и наперекор всему. Почувствовав эту тишину и успокоенность, писатель принял и признал новый огромный мир, с которым раньше не хотел считаться, и сказал себе:

Теперь я чувствую, что в моем существовании затаилось нечто, что говорит мне: все в мире имеет смысл — в особенности же страдание.

Это нечто, во мне глубоко сохраненное, как клад в поле, — есть смирение.

В Шушенском

В 1720-х годах на месте нынешнего села Шушенское саянские казаки заложили первое русское поселение, а через 20 лет в документах Красноярской приказной избы оно упоминается уже как ""деревня Шуша"". Свое название поселение получило от речки Шуши, на берегах которой, в месте ее впадения в Енисей, оно и возникло.