Даже телохранители отца меркнут на его фоне и кажутся щенками по сравнению с этим человеком. Хотя, по габаритам они практически схожи с Садаевым.
Темный взгляд неожиданно впивается в меня. Потом опускается ниже, на локоть, который сжимает мой отец.
— За каждый синяк на ее теле я твоему шакаленку переломаю по конечности, — констатирует Рустам, словно это действительно обычный факт, медленно, но неотвратимо приближаясь к нам.
— Садаев, стой на месте, — напряженно цедит отец, отдергивая меня назад. Как куклу. Он боится. Боится его.
— Завались, — бросает тот с усмешкой, — еще раз ее дернешь — и твоему отпрыску прострелят печень. Руки убери.
«Они сейчас договорятся до перестрелки таким образом» — спокойно комментирует разум, и я с ним соглашаюсь. Просто зальют тут всё кровью. Разговоры бессмысленны в таком тоне. Садаев доведет отца, тот отдаст приказ его убрать, а люди Рустама убьют Мирослава.
"Я выдираю локоть из захвата. Пока отец не успевает ничего предпринять — подлетаю к Рустаму. Резко сближаюсь, не задумываясь, что за этим последует, словно прыжок веры делаю. И словно какую-то черту пересекаю и оказываюсь под его властью. Пусть ненадолго. Мне нельзя тут оставаться. Хотя душа внутри рвется, хочется спрятаться за спиной мужа. Мне нужна его защита больше всего на свете. Не могу уже быть одной. Я бы хотела сегодня и здесь довериться ему без остатка.
— Сука, — слышу выдох за спиной, — вернись на место, дрянь!
— На нас люди смотрят, пап. Твои знакомые, между прочим, — произношу я, глядя в глаза Рустаму. Сердце сжимается до боли. Потом подпрыгивает и начинает странно радостно биться, стоит мне уловить знакомый запах мужчины, — я хотела просто поприветствовать мужа. А то со стороны выглядит напряженной эта сцена. Вызовет подозрения.
Нельзя терять ни секунды.
На нежной коже вспыхивает след от прикосновения. Словно печать остается.