Зато последний остаток стены был самым высоким и мощным, хотя давно оборонял только ярмарку, да и то от холодных морских ветров. Вечевой колокол с башни давно был снят и перемещен на вечевую площадь в середину нового города, от которой во все стороны лучисто разбегались улицы; на башне же с наступлением сумерек зажигали мореходный светоч, но лишь в ненастную погоду, поскольку в ясную припозднившимся кораблям достаточно было и городских огней на холмах, освещавших ночные улицы Горислава Великого — так теперь именовался стольный град парусья.
Ни шорох оплывшей стены, ни сотрясенье земли не достали княжеского двора на холме, однако Белояр пробудился с тревогой и, не вставая с ложа, прислушался к тишине дворца. И уж был готов кликнуть отроков, чтоб спросить, не случилось ли чего, но вспомнил вчерашнюю радость, в единый миг взмолодившую дух.
А вчера с купеческими кораблями вернулся сын Годислав, дюжину лет бывший в учении на Светлой горе. Отсылал наследника несмышленышем шести годов от роду — явился ученый и достойный муж, коего хоть ныне на престол сажай да ступай на покой…
Умиротворенный сей мыслью, Князь бы снова заснул, да несмотря на столь ранний час, в опочивальню пожаловал Закон Путивой, настолько встревоженный, что и дверь за собою не затворил, сразу к ложу и свечою посветил.
— Проснись, Великий Князь! Белояр прикрылся ладонью от света.
— Что приключилось?
— Стена обрушилась!
— Какая стена?
— Крепостная, что у пристани!
— Придавило кого?
— Придавить не придавило, да недобрый это знак!
— Должно быть, изветшала, — облегченно молвил государь.
— Поверь, Великий Князь, дурное предзнаменье! Не лубяные палаты рухнули в одночасье — суть, стена, коей без малого пять сотен лет.
— Нет ничего вечного, что рукою человека сотворено.
— Зрю, восстанет супротив тебя, Великий Князь, сила незнаемая, да на сей раз не чужеземная.
— С чего ж ты взял, Путивой?
— Сама собою раскатилась стена, будто изнутри подточенная да изъязвленная…
— Да полно тебе! — отмахнулся государь.
— Иные обры найдутся!
— Откуда же найдутся, коль сгинули еще во времена Горислава Великого? Ни слуху, ни духу не осталось. Вот уж двести лет…
— Осмотрись-ка, Великий Князь, окрест себя, — страстно зашептал Закон. — Взгляни-ка взором дальновидным на то, что близко стоит и рукою можно достать.