Позри, не роют ли потаенных нор да ходов, не замышляется ли мерзости супротив престола твоего…
Еще вчера, выйдя встречать сына, государь заметил, как приуныл и закручинился Путивой, ибо узрел в ученом наследнике своего соперника и скорую кончину своей власти. Еще при жизни Горислава Великого княжеская власть была разделена, поскольку строптивые светлогорские старцы отказались посвящать Князя в Законы, и тогда волхвы храма Перуна на своем вече стали избирать стоящего за коном сами, ибо некому стало отправлять священные обряды и провозглашать из конные истины.
Однако все государи мыслили вернуть себе владычество, поскольку старцы считали это самозванством, и как бы ни хотели Великие Князья, но вынуждены были согласиться с ними: Кладовест закрылся даже для самого чуткого к нему уха, и вот уже двести лет никто не мог внять ему.
После Великого Горислава и по его воле княжение у русов стало наследственным и всякий, кто всходил на престол, по истечении дюжины лет тяготился своей неполноценностью, вынужденный терпеть рядом Закона из волхвов.
Путивой был Законом, коего посвящало перуново братство громобойников, но покуда никто не отнимал у него права стоять за коном, поскольку Годислав еще не принял наследства и не отдюжил первую дюжину лет, после которой только получил бы владычество из рук святогорских старцев, иначе называемых крамольниками.
"Сейчас, слушая вещанье Путивоя, государь вдруг озарился мыслью тревожной и гневной одновременно: уж не намекает ли он на некий заговор Годислава, дабы опорочить сына перед отцом? Однако за долгие годы княжения Белояр стал мудромысленным и осторожным, чтоб в тот же час предаваться чувствам, унял и гнев, и тревогу, поскольку все предсказания Закона сбывались и не единожды волхованьем своим, взором проницательным спасал он от грядущих бед и лиха.
Даже забавно стало испытать, как же наследник растолкует падение стены? Коли иное узрит, доброе, и ясновидение его подтвердится, будет случай доказать Путивою превосходство учения светлогорских старцев, а заодно указать ему место.
— Мне трудно рассудить, к худу иль добру обрушилась стена, — будто бы посожалел Князь.