Это появились звезды, расходятся, снова появляются рукава, спирали, чуть ли не как кольца у Сатурна, и вот уже настоящая галактика летит, нарядная, как елочная игрушка, сверкает, блестит, вертится с огромной скоростью, как шутиха на новогоднем празднике… Но вот блестки вспыхивают все чаще и чаще сверхновыми, затем превращаются в черные звезды и пропадают из вида, снова туман, только туман, но и тот рассасывается в черноте Вселенной…
Сколько длилась эта жизнь галактики: пять, семь, десять секунд?.. В мозгу проступила вялая мысль: а сколько живет в теле человека эритроцит?.
Холод заползал в сердце глубже, настоящий холод небытия. Мрак все чувствовал, понимал, смирился, ничего уже нельзя сделать… и тут что-то древнее, стыдное, мохнато-звериное, захваченное с собой из бог знает каких пещерных и допещерных времен забарахталось, запаниковало в смертельном слепом ужасе, сердце ему жалко, выставило барьер на пути подступающего холода, подпиталось жаром, затрепыхалось сильнее, спасительное тепло потекло по всему телу.
Мрак увидел рядом бледного как смерть Олега, застывшие глаза, ощутил холод его тела, ухватил за плечи, встряхнул, заорал яростно:
– Очнись, трус!.. Ты предаешь Лиску!.. Ты предаешь… всех предаешь, гад!
Олег трепыхался в его руках, вялый и безвольный, как тряпичная кукла. И нейтронная шкура куда делась, Мрак чувствовал под пальцами слабую плоть, которую едва не раздавил, как желеобразную медузу.
– Лиска?.. А Лиска… почему?
– А потому! – выкрикнул Мрак. – Ты предашь и деда Тараса, и Боромира, и Громобоя… всех, если сейчас вот не скажешь, что все это фигня на постном масле, а нам надо поесть, почистить сапоги и идти дальше!
Олег повернул голову, зеленые глаза встретились с синими глазами Таргитая.
– Тарх, – проговорил Олег мертвым голосом, – нам надо поесть, почистить сапоги… Мрак, какие сапоги?
– Хромовые! – выкрикнул Мрак.
Олег посмотрел на свои ноги, потом с недоумением на Мрака. Таргитай смотрел на них с восковым лицом, не шевелился, но бесшумно возник стол, запахло жареным мясом с чесноком и луком, на широком блюде появился зажаренный кабанчик, почему-то брюхом кверху, словно какая-то безродная курица. Блеснули, соткавшись из пространства, два длинных ножа.