Пришлось перевесить портреты так, чтобы они оказались сначала на разных стенах, а потом, когда фото Гуреева дважды «само случайно» сорвалось с гвоздя и лишилось сначала стекла, а после и рамы, – и в разных комнатах: Великого Роберта от греха подальше переселили в родительскую спальню.
– Устроили тут иконостас, дурни несчастные, – ворчала, приходя к ним в гости, бабушка Клавдия.
Называть ее бабой Клавой Андрюше не разрешала мама.
– Ты воспитанный молодой человек из культурной семьи, – внушала она сыну. – Какая может быть «баба Клава»? Клавдия Сергеевна, в крайнем случае, бабушка Клавдия, никак иначе.
– Можно еще «мадам», – язвила бабушка. – Как это будет по-вашему, по-французски? Мадам Клодия?
– Гранмадам, – подсказывал Андрюша.
Французский он тоже ненавидел.
– Во-во, ага! – фыркала бабушка. – «Гранмадам Клодия, сварите мне манной каши, сильвупле»!
– Ну, мама! Я же просил! – огорченно вздыхал папа.
– Да я-то мама, а ты кто? – непонятно, но явно обидно отвечала ему бабушка, и тогда папа сразу куда-нибудь ретировался, чтобы не продолжать неприятный разговор.
Андрюша с детства знал, что папа ему не родной. На самом деле не папа вовсе, а просто мамин муж, хотя как это может быть просто, он решительно не понимал. Если кто-то кому-то отец, то он же присутствует в жизни своего родного ребенка? В смысле не в виде портретов присутствует, а как живой человек, разве нет?"
"– Не так все просто, мой мальчик, – вздыхая, объяснял ему папа – тот, который единственный и любимый, но при этом почему-то неправильный, не родной.
– Вот пусть все человечество и занимается балетом! – кричал в ответ Андрюша. – Я-то тут при чем?!
И слышал в ответ:
– При том, что, кроме отца, у тебя есть еще мать, прекрасная и очень любящая тебя женщина! Ей это крайне важно – то, что ты сын Роберта Гуреева, и твоя, мой мальчик, святая обязанность – не посрамить великого отца и не разочаровать заботливую маму, которая, поверь мне, очень многим ради тебя пожертвовала…
Андрюша слушал, с чем-то соглашался, с чем-то смирялся – и тем сильнее ненавидел Гуреева, чем больше любил папу Игоря.
В пятнадцать лет он взбунтовался и совершил локальную революцию, поразив родителей неожиданной продуманностью своих действий.