Слева, в кухне, которая когда-то была пристроена к основному зданию и располагалась ниже коридора, так что в нее нужно было сходить по ступенькам, что-то шкворчало и кто-то ворочался.
На мгновение Говорову показалось, что это дед, как всегда по утрам, собственноручно варит традиционный обеденный борщ, покрикивая на бабку, которой в этом важном процессе отводилась роль бесправного подмастерья: бабка была родом с Русского Севера и варить правильный южный борщ решительно не умела. Страшно сказать, она путала винегретный буряк с борщевым!
Говоров не удивился бы, услышав сейчас обычное дедово: «Эй, архаровец, а ну, живо сгоняй на огород!» Дед считал, что борщ надо варить только из свежих продуктов, а свежим считалось то, что было только что выдернуто из земли или сорвано с ветки.
Потом Говоров увидел за распахнутой дверью у накрытого стола во дворе соседку Веру, и она тоже его увидела, поправила черную наколку на голове, приветствовала:
– Доброе утро, Никита Андреевич, как спалось?
– Доброе, спасибо, хорошо, – сухо ответил Говоров, сердясь на себя за глупую сентиментальность и необъяснимое разочарование.
В кухне возилась бабка, а не дед.
– Проснулся? Так чего стоишь? Садись завтракать, – знакомо произнес изменившийся бабкин голос – он стал надтреснутым и сухим, а командирские интонации, смотри-ка ты, были все те же!
Бабка и в стародавние времена в угоду деду пыталась держать сорванца внука в строгости, сбиваясь на дружеский тон и несолидное веселье лишь тогда, когда ее Гарик пребывал в отдалении.
Стол, как и прежде, был накрыл на троих: две тарелки с кашей, одна – с яичницей. Говоров понял, что ему отвели место деда, и это ему некоторым образом польстило: он больше не был здесь бесправным малышом.
Но дед как будто тоже невидимо присутствовал за столом, так тихо и чинно проходила трапеза. И то сказать, нарушителю тишины и спокойствия за столом дед-тиран запросто мог по старой доброй казачьей традиции съездить ложкой по лбу – не больно, но обидно.