Соседка Вера быстро съела свою кашу, сбегала в кухню – вымыла свою тарелку и ложку, сказала:
– Посуду в кухню снесите, я потом забегу, перемою, – и удалилась по каким-то своим делам.
Никита и бабка остались за столом вдвоем.
Втроем, если считать незримо присутствующего деда.
Бабка сегодня выглядела получше, чем вчера. Она, конечно, не потолстела и не порозовела, но хотя бы сменила вчерашний карнавальный костюм старого грифа на веселенький ситцевый халат – синий, в буйных белых ромашках. Пуговки на халате были ярко-желтые, пластмассовые.
– Опять без хлеба ешь, – сказала строгая бабка. – А ну, возьми хлеб! И лук зеленый возьми. Лук и чеснок обязательно надо есть. Твой дед всегда ел лук и чеснок, и у него до самой смерти все зубы свои были."
"Говоров хотел было сказать, что ему этот подвиг не повторить, поздно, у него уже есть один имплант – запустил пятерку сверху, не пролечил вовремя, а потом не того стоматолога выбрал и в итоге потерял зуб, пришлось протезировать.
– Трусы опять не надел, – не угомонилась строгая бабка. – Запаришься ведь в своем брезенте, потом детей никаких не родишь.
Тут Говоров поперхнулся, но снова сдержался и ничего не сказал.
– У твоего деда четыре сына было – Петр, Василий, Андрей и Иван, – зачем-то сказала бабка. – Петра мы еще маленьким схоронили, далеко отсюда, на Дальнем Востоке, когда дед на военном аэродроме в медчасти служил. Петька непослушный был, удрал из дома в метель, заблудился, нашли только два дня спустя. Василий утонул, когда в техникуме учился. Молодой был, дурной, на спор реку переплывал. Не доплыл… Андрей, отец твой, на мотоцикле разбился.
Нет, Никита не помнил. А может, даже не знал. Ни про отца Андрея, ни про Петра, Василия и Ивана, чьи имена он вообще впервые слышал. Или не впервые?
– Вишни те видишь? Вон ту, которая раскололась, твой отец посадил, а вторую, у которой ствол вилкой, Ваня, брат его.
Вот вишню Говоров и видел, и помнил. Она и в его детстве именно так называлась – «Андрюшкина вишня». Маленький Никитос думал, это сорт такой.