Елецкий нотариус до позднего вечера ждал приезда сына, телеграфировавшего, что с ним в Казани случилось большое несчастье (какое именно, деликатно умолчал - да и не хватило денег еще на два слова), но, просидев в гостиной до половины одиннадцатого, потушил керосиновую лампу, лег спать. В час ночи залаяла соседская собака, заскребла когтями дубовую дверь кошка, кто-то настойчиво стучал медным кольцом дверной ручки.
Нотариус вскочил в ночной рубахе и колпаке, зажег свечу.
Александр стоял на пороге родного дома, бледный, заросший щетиной, но с обритой головой - и с саквояжем.
- Отец, я ушел из университета - еле слышно прошептал он, прости меня, прости! Но я вынужден был так поступить!
- Политика? - сурово спросил Василий Ксенофонтович.
Свеча в его руке дрожала желтым огоньком. Суровые предчувствия душили его медленной анакондой. Господи, только не это, не это!
- Я отказался сотрудничать с охранкой, ответил Барченко. Ректор требовал доносить на однокурсников, даже предлагал внедриться в тайное общество, следить за соседом по квартире.
Свеча едва не упала на липовые доски пола.
- За что, за что, ты можешь это мне объяснить?!
- Ушел, чтобы сохранить свое честное имя. Выхода не было.
- Но почему именно ты? - Василий Ксенофонтович спросонья мало что успел понять. Почему доносить предложили тебе, а не твоим приятелям? И где твои волосы?
- Это знахарь меня обрил от мигрени. Отрастут!
- Сейчас ты похож на беглого каторжника!
- Даже соседская собака меня не признала, бесилась, чуть цепь не оборвала.
- Ложись спать. Поспи, а утром поговорим.
- До утра, отец. Ты не сердись на меня...
Василий Ксенофонтович ничего не ответил. Тяжелый разговор откладывали вплоть до вечернего чая. Младших - и впечатлительную Оленьку - поспешили увести из столовой наверх, опасаясь скандала. Мама убрала от греха подальше старую яшмовую вазочку, всегда стоявшую на столе.
Лица хранили скорбное выражение. Но, сколько бы Александр не объяснял им, что эта неприятная история в Казанском университете - чистая случайность, родители отказывались верить.
- Ты подписывал с однокурсниками возмутительные бумаги, признавайся! - напирал отец, разные манифесты, прошения, петиции!
- Ничего я не подписывал, в сотый раз оправдывался сын, однажды прихожу утром в аудиторию, а там ни души, забастовка. Я плюнул, раз такое дело, пошел шататься по татарским закоулкам, купил на обед большую ватрушку с творогом, ходил, жевал, потом опять в университет завернул, снова никого не увидел.