Его моя малышка

Пропуская Марину впереди себя к пустой лавочке, Роман скользнул рукой по её спине, и у неё остановилось дыхание от его прикосновения.

Ах, эта Ривьера! Курортные романы. Богемная жизнь. Французская лёгкость, которая с солёным воздухом проникала прямо в кровь, и с ней почти невыносимо было бороться.

Так всё было волнующе, празднично, нарядно! Лазурные волны. Белоснежные виллы. Стройные пальмы.

Так хотелось раскинуть руки и взлететь как чайка в этом струящемся, тонком, почти прозрачном платье. И упасть из-под небес прямо в горячие мужские объятия, чтобы снова улететь уже к другим небесам.

Только всё что у них с Романом было, это — бесконечные разговоры, а к ним — мимолётные касания, нечаянные взгляды и целомудренные улыбки. Их они и нанизывали на тонкий проволочный каркас этой поездки, как бисер. И собирали своё маленькое Дерево Счастья.

— Так вот как вы оказались в ресторане, — пока Марина не села, Роман так и не убрал руку. Но даже когда убрал, она всё ещё чувствовала на спине след его горячей ладони.

— Ты не ответила, — напомнил он, когда занял место с другой стороны сдвоенной лавочки из тонких окрашенных в белый деревянных брусков.

Пристроился боком, подогнул ногу и, как верный пёс, положил голову рядом с её плечом. — Вы были женаты?

— Нет, до этого не дошло, — подставила Марина лицо солнцу. Затылок неожиданно лёг на сильную мужскую руку, что так удачно там оказалась. И так хотелось повернуться и встретить ещё и горячие мужские губы, а не отвечать на эти вопросы. Но его желанные до мурашек губы без четырёх рюмок водки, благодаря её же стараниям, словно снова стали недоступны.

Это было правильным, да, но как же сейчас и здесь она ненавидела себя за это.

Море шумно лизало галечный берег. Ветер шелестя, лохматил листья пальм. Мимо, переговариваясь, шли люди. Шуршали шинами велосипеды по специальной дорожке. Скрипели педали. Чуть дальше по дороге проносились машины и мотоциклы. Гудели клаксоны. Чуть ближе тявкали два щенка, резвясь на камнях у воды. Далеко в небе ревел турбинами самолёт.

Город жил, дышал, звучал особым неповторимым голосом Ниццы. Но для Марины он проступал лишь как фон к ощущениям, что были для неё куда ярче любого Лазурного берега.

Никогда она не увлекалась настолько, чтобы сидеть в одном из красивейших мест мира, а думать о фигурах высшего пилотажа, что желал выписывать её слабый женский организм в объятиях того, кто сидел рядом. И виражи с креном в семьдесят градусов, штопоры и вертикальный взлёт были там самыми безопасными.