Рассеянные солнечные лучи, пробившиеся сквозь тучи, ложились расплывчатыми пятнами на буфеты, печь, стол и стулья, играя дрожащими тенями — розовато-лиловыми, серыми, жемчужными и угольно-черными. Казалось, Еву с Адамом окутало само облако, спустившееся с небес на землю.
— Вам придется снять сюртук, — тихо приказала Ева.
Пастор замер в нерешительности. Не сводя с нее глаз, он медленно снял плащ и, набросив его на спинку стула, стянул сюртук.
Ева замерла, скованная странным смущением. Она стояла на уютной теплой кухне, наблюдая, как раздевается пастор.
Быстро отвернувшись, она подошла к полке и принялась перебирать склянки с наклейками, пока не нашла одну с надписью «Зверобой».
Потом поставила на стол лохань и наполнила ее водой.
Пастор молча опустился на крепкий деревянный стул, придвинутый к старому дубовому столу.
— Давайте-ка поднимем вам рукав повыше.
Ева села напротив него, взяв в руки лохань.
Адам принялся закатывать рукав, обнажая руку. Ева следила за ним, затаив дыхание, словно наблюдала за торжественным открытием памятника. Почему при мысли о том, чтобы прикоснуться к коже Адама, ее вдруг охватило жаркое волнение? Его оголенная рука казалась до странности уязвимой. Медленные, осторожные движения, которыми он засучивал рукав, придавали этому действию значительность, будто на глазах у Евы совершался некий загадочный ритуал. Она невольно залюбовалась светлой кожей пастора, тронутой золотистым загаром.
Ева невольно вообразила, как он снимает с себя и остальную одежду, и смущенно откашлялась.
Царапина оказалась довольно глубокой.
— У вас есть платок? Или вы раздаете их прихожанам, как галстуки?
— У меня нет платка, — улыбнувшись, тихо отозвался он.
Жестом фокусника Ева медленно сняла с шеи фишю, прикрывавшее грудь, и погрузила в воду.
Пастор застыл в неподвижности.
Ева наклонилась вперед, чувствуя, что его взгляд прикован к ее корсажу.
— Пожертвовав галстуком, вы подали мне вдохновляющий пример, — она украдкой посмотрела на Адама сквозь полуопущенные ресницы.
Тот не ответил.