— Они посмотрели друг на друга, обменявшись улыбками. Адам невольно повторил слова Евы.
— Порез больше не кровоточит. Сейчас будет немного щипать. — Отложив в сторону безнадежно погубленное фишю, Ева взяла склянку с мазью из зверобоя. Зачерпнув лекарство, она нанесла его на царапину. Ее пальцы замерли, — кожа Адама оказалась удивительно теплой и нежной. «Я касаюсь его кожи», — мелькнуло у нее в голове.
Адам даже не поморщился.
— Леди Булман?
— М-м?
— Почему двое?
Ева замерла, будто пол под ней вдруг исчез, и она повисла в воздухе.
Почему двое мужчин, спросил Адам. Он хотел знать.
А Еве хотелось, чтобы он знал.
— Мне были нужны деньги, чтобы заботиться о семье. А играя на сцене, не наживешь богатства, преподобный Силвейн.
— Почему? — настойчиво, нетерпеливо повторил пастор. В его голосе слышалось волнение, едва ли не отчаяние.
Еву охватило смятение. Сдержанная, как и Адам, она не привыкла делиться своими чувствами и мыслями. Раскаяние и сожаление — непозволительная роскошь для женщины, которая всегда обдумывала каждый свой шаг, пытаясь выжить в этом жестоком мире.
— Почему я выбрала этих двух мужчин или почему я не стала добродетельной швеей, горничной или цветочницей? — произнесла она чужим, дрожащим голосом.
— И то и другое, — отрывисто бросил Адам.
Она протяжно вздохнула.
— Шить я не умела, а на жалованье горничной или заработок цветочницы не прокормишь семью, нам пришлось бы голодать.
— А мужчины? — спросил пастор мягким, ласковым голосом, манящим, словно дорога, по которой хотелось идти хотя бы только для того, чтобы увидеть, куда она ведет.
В этот миг Ева вдруг поняла, что с Адамом можно чувствовать себя в безопасности. До известной степени, разумеется.
Она попыталась справиться с волнением.
— Ну, понимаете… Шеймус оказался в беде. Не по своей вине, конечно. Как всегда, — сухо добавила она. — Мой брат — само очарование, у него доброе сердце, но он бывает немного… взбалмошным.
Ева подняла глаза, стремясь угадать по лицу пастора его мысли.