Оглушенный, бесчувственный ко всему, он не сводил глаз с ее груди.
Ева осторожно промыла царапину от запекшейся крови. Адам терпеливо ждал, покорный, как ребенок.
— Рана не глубокая, — заключила она. — Зашивать не понадобится.
Пастор слишком хорошо владел собой, чтобы потерять голову из-за ее груди, несомненные достоинства которой признавали даже завистники. Ева не сомневалась, что он довольно скоро справится со своими чувствами. Однако на его руке с крепкими, будто железными мышцами под шелковистой кожей отчаянно бился пульс.
— Вы делали это прежде, верно? — в голосе пастора слышалась легкая хрипотца. По его губам скользнула слабая улыбка.
— О, множество раз, преподобный.
— Вам… приходилось присматривать за братьями и сестрами.
— Да.
Адам нерешительно помолчал.
— Нелегко было растить их без родителей?
Рука Евы, сжимавшая фишю, на мгновение замерла.
— Пожалуй, я не задумывалась, трудно мне или легко… просто продолжала жить и делала, что от меня требовалось. Ведь кроме братьев и сестер у меня никого больше не осталось. Они моя семья. Я готова отдать за них жизнь.
Адам кивнул.
Ева чувствовала кожей его пристальный, внимательный взгляд.
Наконец она подняла глаза.
— Мэри О’Флаэрти рассказала мне о своем умершем ребенке, преподобный Силвейн. Она очень благодарна вам.
Лицо Адама мгновенно стало непроницаемым.
— А-а, — протянул он."
"Такое случается с ним в минуты глубокого волнения, догадалась Ева. Он уходит в себя, не желая выслушивать слова благодарности за доброту. Такая же сцена разыгралась после аукциона, когда она поблагодарила пастора за то, что тот купил имбирный пирог.
— Трудно быть священником? — тихо спросила она.
Адам горько усмехнулся, вопрос застал его врасплох. Он тяжело вздохнул, словно подыскивая подходящие слова.
Ева вдруг поймала себя на том, что ждет затаив дыхание, с бешено колотящимся сердцем. Ей страстно хотелось узнать хоть что-нибудь об этом человеке.
— Пожалуй, я не задумывался, трудно мне или легко. Это моя жизнь.