Грот в Ущелье Женщин

Какой-то час хода – и дома. Можно будет отстегнуть кровать-люльку и утонуть в бездонном сне.

– Воздух!

Да, расчет точный: караван на середине залива, солнце – с кормы, и попробуй попади в самолет, если он, кажется, вылетает прямо из солнца.

Петр отстранил Конохова от штурвала, и теперь Степану оставалось только одно: смотреть. Смотреть, как один за другим выныривают из солнца пикирующие бомбардировщики; смотреть, как взбешенная вода встает на дыбы то перед носом буксира, то справа или слева; смотреть, как совсем беззвучно в небе рвутся снаряды зениток, оставляя белесые оспины на небе, которые все гуще пятнали прозрачность небесную; смотреть, как падают в воду сбитые немецкие самолеты, взбугривая волну, – Конохов сейчас завидовал Петру, которому было не до созерцания происходящего: Петр занят трудной работой, и ему просто некогда думать о том, что произойдет, если бомба угодит в буксир.

У Степана же Конохова мурашки пробегали по спине, и заходилось в испуге сердце, когда бомба, сброшенная очередным самолетом, казалось, летит точно в них. Но Петр резко отводил корабль вправо или влево, бомба поднимала фонтан за бортом. А новый самолет бросал бомбу точно в буксир, и все повторялось.

Вдруг Конохов почувствовал, что из привычного уже грохота что-то выломалось. Образовалась прореха. Сразу Конохов не смог даже сообразить, что же случилось, но вдруг понял: замолчал пулемет на крыше надстройки.

– Разрешите, товарищ лейтенант, я – к пулемету?!

– Давай.

Рванул дверь, вскарабкался по узкому трапу наверх и оторопел.

Самолеты воют, в пору затыкать уши, а под подбородок подставлять подпорку – втягивается голова в плечи, хоть кол на ней теши, не хочет подчиняться. А пулеметчику (Конохов не успел еще запомнить его фамилии) вроде бы нет дела до самолетного воя, он силится подняться, опираясь на здоровую левую руку. Правая его рука непослушно мотается. Рукав ватника побурел и набух от крови.

– Помоги скорей! – сквозь стиснутые зубы выдавил пулеметчик."

"Конохов подхватил его под мышки и поставил на ноги.

– Держи!

Просьба прозвучала как отчаянный стон.

Конохов подставил плечо, обхватив за талию пулеметчика, а тот здоровой рукой нажал на гашетку. Он стрелял и стрелял, ловя в прицел самолеты, но те пролетали целехонькими, невредимыми. Раненый пулеметчик посылал вслед каждому самолету крепкий матерок, а нового встречал очередью.

Зацепил все же одного. Скособочился фашист и, протянув метров триста, плюхнулся в воду.