Никак не могу понять, что за характер у нее. В один момент пугается настолько, что слова не выдавишь, в другой — наглеет, делая замах на неведомое мне самому приоритетное положение.
В любом случае я себя пересиливать не собираюсь. Не будет она как обслуга у меня горбатиться. Не за тем ее забирал.
— Забудь, — жестко размазываю вспышку надежды в глазах девчонки.
Едва мой голос глохнет, она реветь начинает. Слезы, выплескивая осиротевшие эмоции, горохом по щекам катятся. Сука, что за человек такой? Думает, что размякну и поведусь на эти горячие слезные просьбы?
— Прекращай.
Умом понимаю, что это так не работает. Но как по-другому ее остановить — не знаю.
Барби зажимает пальцами нос, шепчет какие-то извинения и понуро плетется в сторону дома."
"Я остаюсь на месте. Упираю руки в бока и, прежде чем глубоко вдохнуть, слегка откидываю голову, словно это поможет мне захватить больше кислорода. На некоторое время застываю в этом положении, никак не определяясь: грудь переполнена воздухом или эмоциями?
Склоняя голову, планомерно выдыхаю.
Чудно, мать вашу.
Иду за ней.
— Андрей Николаевич, накрывать на стол? — выглядывает из кухни Ася.
— Десять минут, и накрывай, — бросаю на ходу.
Когда в спальню вхожу, Барби вздрагивает и порывается обернуться. Ловлю ее, прежде чем успевает это сделать. Обхватывая руками поверх плеч, беру в захват. Крепко притискиваю к своей груди спиной.
— Чего ты, мать твою, страдаешь, я не пойму?
— Оставь меня… Оставь, — дергается, совершая одну за другой жалкие и безуспешные попытки вырваться.
— Что? — выдыхаю и прикусываю за шею.
Визжит звонко, в ушах закладывает. Когда языком зализываю, бурно выдыхает и дрожью идет.
— Полгода мной пользоваться не получится! Да, я буду сходить с ума от скуки и плакать! Я всегда плачу. Такая я есть! Буду плакать и умру… Я уже умираю…
— Дурь не неси, — зло цежу и отстраняюсь, чтобы крутануть лицом к себе. — После Москвы подумаю, чем тебя занять.
— После Москвы? — то ли от этого сообщения теряется, то ли от качнувшей тело слабости.
Придерживаю за плечи, в лицо ее смотрю и башней плыву, предвкушая, как через какой-то час трахать ее буду. Трахать, пока простыни под ней насквозь мокрыми не станут, пока стон на крик не сорвется и с обратной волной осипший голос ничего, кроме булькающего хрипа, выдать не сможет. Уползать на свою половину кровати будет счастливая и обессиленная. Потому что моя, как бы ни противилась. Моя она. Умом еще не понимает. Телом отзывается.