Колокольчики заливались во все свои голоса, распугивали воробьев, копавшихся в пыли, будили сонную тишь улицы.
По левую руку оставался бугор с поднявшейся на нем почти уже достроенной церковью, теперь надо было лишь свернуть на выселки, где стояла изба Романа, но Иван натянул вожжи, забирая совсем в другую сторону, вправо, и кошевка выкатилась в исток следующей улицы.
— Иван! Братчик! Ты куда правишь?! — заголосил Митенька, пытаясь вскочить, но братья стиснули его плечами, и он обмяк.
— Куда велено, туда и правит, сиди и не дергайся, — Устинья Климовна поджала блеклые губы, в упор глянула из-под платка на своего младшенького, сурово закончила: — И не вздумай меня перед людями позорить!
Иван между тем понужнул жеребца, наддавая ходу, колокольчики залились, переходя на сплошной перезвон, и веселее, дробней, замелькали избы, заплоты, глухие ворота, остроконечные заросли крапивы вдоль заборов.
Первыми гостей увидели коровинские парнишки, высыпали, похожие все на черных жуков, на полянку перед воротами и с общим гвалтом кинулись в дом, чтобы доложить старшим. Только порепанные пятки над зеленой травой сверкнули.
Устинья Климовна тихонько сошла с кошевки, дождалась, пока старший Иван привяжет жеребца к забору и встанет с ней рядом. Только после этого зашагала в ограду, легко переставляя ноги и почти не опираясь на бадожок.
Деревянный настил, высокое резное крыльцо, тяжелая дверь в сенцы, еще одна — в избу. Устинья Климовна величаво повернула голову, проверяя — все вошли, никто не отстал? — и согнула гордую прямую спину в поклоне:
— Доброго здоровьичка вам, честные люди.
Статная, дородная и величавая, как гусыня, Настасья поклонилась в ответ, повела полной рукой, приглашая к столу, и певучим, сильным голосом отозвалась:
— Милости просим, дорогие гости.
Вдоль стены, до самого переднего угла под божницей, — широкая крашеная лавка, у окна — два гнутых венских стула. Так и расселись: Иван с Устиньей Климовной — на стулья, а другие Зулины, не выпуская Митеньку из крепкой середки, — на лавку.