— Несподручно одному, Тихон Трофимыч, дорога дальняя, опасная. А новых товарищей зазывать — дело хлопотное. Каждому объясни, расскажи, куда и зачем, а он возьмет да и тюкнет тебя топориком от жадности.
— Меня же берете в напарники и не боитесь, — подал голос Петр.
— Потому и беру, что не боюсь. Офицерская честь не позволит сонного у костра топором рубить. Вот и весь сказ. Теперь вы думайте, а я домой пойду, по ребятишкам соскучился.
Боровой накинул шубу, нахлобучил шапку и ушел.
— Не зря его со службы поперли, — только и сказал Тихон Трофимович, глядя на закрывшуюся дверь, — совсем ожаднел, все к рукам прилипать стало.
15
На развилке глухой дороги, не дороги даже, а узкой тропы, где и двум встречным возам не разъехаться, понуро переступала с ноги на ногу лошаденка, запряженная в легонькие сани. Возница лежал на охапке сена, с головой укрывшись рваной шубой, и казалось, что он спал. Но едва только послышался дальний, едва различимый скрип полозьев по снегу, как возница тут же откинул шубу, сел и, сдернув с головы шапку, прислушался.
Никто ни одного слова не сказал, даже кивком головы не поздоровались, не взглянули друг на друга. Встретились и разъехались.
— Живой, значит?
— Живо-о-й, мне сносу долго еще не будет.
— Тогда со свиданьицем, Зубый!
— И тебя тоже — со свиданьицем. Слух проскочил, будто в большую силу вошел, заматерел? Так иль нет?
— Да как сказать… Сразу и не скажешь. Не гони меня, Зубый, вот приедем до места, там и расскажу.
— И то верно.
Снова ехали молча, не обронив больше ни слова. Тропа виляла, делала большущие круги, огибая глубокие лога, завалить которые до краев не смог даже обильный в эту зиму снег.