Дымились пельмени, пыхали жаром рыбные пироги, вздрагивал кисель в тарелках и золотился студень.
— Богато живешь, — усаживаясь за стол, говорил Зубый, — видно, передом удача к тебе повернулась.
— Пока передом, — отвечал Ваня-конь, — да дело-то наше рисковое, может и задом в любой момент обернуться.
— А ты не думай и не загадывай, живешь и живи, по сторонам не оглядывайся.
Просидели они долго, до полуночи. Вспоминали каторгу, прошлые дела, даже спели, расчувствовавшись, «Милосердную», всплакнули и лишь после этого, хмельные и тяжелые, уснули.
Утром парились в бане и там, досыта нахлеставшись веником, переводя дух в пребаннике и попивая квас, Зубый наконец-то заговорил о главном:
— Мне в Огневу Заимку надо попасть. Ты бы мне лошадок хороших выправил.
— А зачем тебе самому-то на лошадках? Есть друзья-товарищи, с рук на руки передадут и доставят в Огневу.
— Нет, никто не нужен, сам поеду, такая моя задумка. Только лошадок не давай ворованных, пусть честные будут, как хочешь делай — покупай, меняй, но чтобы не ворованы…
— Да будут тебе лошадки, будут.
— Никого не надо. Сам…
16
Щедро оделенные деньгами, с небольшой поклажей на возах, братья Зулины и Захар Коровин возвращались в Огневу Заимку и гадали: никак не могли отыскать причину смурного вида Дюжева, с которым тот проводил их в дорогу.
— Уж такой невеселый, как назьма наелся, — удивлялся Захар, — и чего с им случилось?
— Да не бери в голову, — рассудительно говорил Павел Зулин, — купеческое дело — оно такое, сегодня густо, а завтра — пшик… Видать, чего-то не заладилось, а коли не сказал причины — значит, нам ее и знать не следует.
— В баню — это знатно! — поддержал его Захар, — по баньке я соскучился, прямо спасу нет.
И разговор у них плавно перекатился на домашние дела, по которым тоже успели наскучать за долгую отлучку. Толковали о том, что надо успеть вывезти сено из-за Уени, пока еще лед держит, да неплохо бы выбраться на охоту, чтобы зайцев погонять, а всего больше хотелось им, хоть и не говорили про это вслух, снова увидеться с родными, с ребятишками поиграться, а ночью закатиться под теплый бок жены.
За этими разговорами и застиг их внезапно ошалелый всадник, вымахнувший из-за пригорка так быстро, словно свалился с неба. Каурый жеребчик под ним был в мыле, и на мокрых боках змеились темные полосы от плетки.