Внезапно ельник кончился, словно обрезанный, и перед ними открылась просторная поляна, которая полого скатывалась к маленькой вилюжистой речке. На поляне стоял широкий, приземистый дом, обнесенный заплотом, за домом — дворы, хлев, конюшня, такие же широкие, приземистые, неказистые на вид, но срубленные крепко и основательно. Почти на самом берегу речушки прилепилась банька, мимо нее была протоптана широкая тропа, по которой гоняли на водопой скот. Проруби, выдолбленные во льду, темнели прямоугольными заплатами на белом снегу, различимые даже в сумерках.
Навстречу подводе выскочила из-под ворот бойкая рыжая собачонка, залилась бестолковым лаем.
— Вот, Зубый, моя спасительница, если б не она, валялись бы мои косточки за речкой…
— Значит, осел и остепенился?"
"— Да как сказать… Я твой наказ выполнил, во всем, что требовалось, помог, купца твоего Дюжева выручили. Они — в город, а я — в тайгу, дело привычное. До осени перебился, а осенью захворал. Жар напал страшенный, меня, как листок осиновый, трепало.
В красивом и дородном мужике с коротко остриженной бородой теперь никто бы не признал безродного бродягу, которого видели Петр и Дюжев в сосновом бору, надалеко от села Поломошного. Раздобрел, раздался в плечах и помолодел.
— А ты здесь как, Зубый?
— По срокам выпустили, даже бумага имеется, казенная.
— Проходи, Зубый, будь гостем.
В доме их встретила дородная хозяйка, плавная в движениях и в голосе. Широко повела полной рукой, приглашая к столу, сказала, словно пропела:
— Милости просим, гость дорогой, откушайте, чем богаты…
Стол прогибался от угощений, будто за него должна была сесть добрая артель.