– Я свою титю кому попало не даю, – миролюбиво сказал Комбат, – она у меня одна, хотя и немаленькая.
Я ее берегу для ребят покруче, вот вроде вас.
Бармен вздрогнул, а оба бандита, не веря своим ушам, синхронно развернулись на сто восемьдесят градусов и удивленно уставились на Рублева.
– Ты че, братан, – сказал высокий, – с Канатчиковой дачи подорвался? Или у тебя запасная челюсть в кармане?
– Ребята, – по-прежнему миролюбиво отозвался Рублев, – может, не надо? Я ведь только поесть куплю и сразу уеду.
– Блин, – сказал синелицый. – Я думал, клоуны только в цирке бывают. Ты что, козел, смерти ищешь?
Ну, что ты смотришь? Что смотришь, я спрашиваю?!
– Так, это.., как его… – забормотал Комбат, – как это – чего смотришь? В зоопарке деньги берут, а тут целых две макаки и, главное, задаром! Как же не смотреть-то?
– Так, – сказал синелицый. – Губа, бери его.
Губа, который на полголовы возвышался над Комбатом, почти упираясь макушкой в потолок, сгреб его за грудки обеими руками и стал выталкивать на улицу.
Синелицый двинулся следом за ними, все еще изумленно вертя головой, в которой никак не укладывалась такая наглая выходка проезжего лоха. На пороге он остановился и, обернувшись, бросил бармену:
– А ты готовь бабки, мы сейчас вернемся.
Губа вытолкал Рублева за дверь, пыхтя от ярости и возмущения.
– Ребят, ребята, да вы что? – слабо сопротивляясь, бормотал Комбат. – Да бросьте, я же пошутил, шутка, понимаете? Ха-ха."
"– Мочи этого пидора, Губа, – сказал синелицый, прикрывая за собой дверь кафе.
Губа отстранил от себя Рублева на расстояние вытянутой руки, и, продолжая придерживать его левой, занес правую для своего коронного удара, против которого до сих пор не мог устоять никто. Губа долго набивал кулак, лишая нервные окончания чувствительности, и теперь мог без особого вреда для себя выбивать им кирпичи из стен. Кирпичи кирпичами, а челюсти он ломал с первого удара. Однако на этот раз блеснуть ему не пришлось.
Комбат четко, как на занятиях по рукопашному бою, нанес два коротких удара ногой: по локтевому суставу и по шее. Рука с хрустом переломилась, как сырая ветка, и потерявший сознание Губа безвольно и мягко повалился на землю.