Чуть разминала тело, сидя на кровати, доставала расчёску, наводила красоту, ложилась обратно в постель, перекладывая подушку так, чтобы было видно дверь, и поглядывала на неё, ожидая, когда заглянет щебетунья – так она называла Айшу.
– Какая же вам невестка досталась, Алевтина Васильевна, золото, а не невестка! За родной матерью не каждая дочь будет так ходить, как она за вами. Я-то знаю, что говорю. – Женщина присаживалась на край кровати Алевтины, чтобы та могла её слышать. – У меня у самой два сына. Оба со мной уже давно не живут.
Алевтина не участвовала в разговоре. Уйти она не могла, прогнать назойливую соседку – тоже, а вот дремать под её болтовню могла. Голос собеседницы долетал до неё отрывками в те моменты, когда она выныривала из сладкого забытья полусна, чтобы ненадолго открыть глаза и проконтролировать приход Айши.
– Муж у меня умер пять лет назад, так и живу теперь одна в хоромах своих. Квартира у нас большая, думали, что дети с нами останутся, всё обменивали и обменивали наши комнатёнки, которые и мне, и мужу от родственников достались, а теперь попробуй уберись в этой квартире, особенно после болезни.
Алевтина хотела было вступить в разговор, спросить, почему же она не уедет в Германию к сыну, или уж в Беларусь, на худой конец. Второй вариант казался ей никудышным – как можно было Москву на Беларусь сменить? Она хотела уже было открыть рот, как вспомнила, что беседа – не её сильная сторона сейчас.
– Вам, может, что-то нужно? Воды дать? Или сестру позвать?
Алевтина показала глазами, что ничего не нужно, мол, продолжайте.
– Ага, так я о чём? Вот заболела я, лежу тут, и некому ко мне прийти. Вы думаете, почему я к ним не уеду? Так не нужна я невесткам своим. Они всеми силами от меня сыновей отваживали, ревновали, настаивали, чтобы ребята мои к ним переехали жить, а не со мной в Москве остались.