С плохим уходом опять перестала шевелиться правая нога – видимо, сын пропускал приём препаратов, которые ей прописали, явно воспалились пролежни, появилась боль в боку, и запах, который изводил её, словно пропитал всю комнату и её саму.
– Мама, доброе утро! Ну, ты как? Вот кашу принёс. Сначала поедим или туалет?
Она взяла ручку и написала: «Юля?»
– Что Юля? А, понял. Да, Юля пришла.
Алевтина закрыла глаза. Она так надеялась, что, может быть, сегодня придёт Айша.
– Мам, я хотел с тобой обсудить кое-что.
Алевтина расслышала не всё. Герман говорил недостаточно громко. Но по его глазам и интонации, когда тебе трудно говорить, то ты не сможешь кричать, она поняла смысл происходящего.
Он хочет её отправить умирать в больницу, как она тогда свою мать.
И надоумила на это его явно не Айша, которую она столько лет выживала из дома. От жалости к себе у Алевтины выступили слёзы, она отвернула голову к стене и беззвучно плакала, перепачканная не поместившейся в рот кашей.
Герман замер с тарелкой в руках. Первый раз в жизни он видел слёзы на глазах у своей матери, заметил морщинки у неё на лбу, упрямые уголки губ – за эти дни мама словно высохла, куда подевалась та крупная статная женщина, которая держала в руках весь дом и его, Германа, жизнь? И кто эта болезненная сухонькая старушка со слезами в глазах?
Волна нежности и жалости к матери накрыла Германа.
Он отставил тарелку с кашей в сторону, сел к ней на краешек кровати, нагнулся, аккуратно вытер подушечками пальцев дорожки слёз, полотенцем промокнул уголки этих родных глаз, которые знали его лучше всех на свете, провёл рукой по некогда шикарным, а теперь ставшими невесомыми волосам, поцеловал её в бледную щеку и сказал на ухо, так, чтобы она слышала:
– Не плачь, мамочка, я тебя никогда и никому не отдам, любимая моя.