По крайней мере, она никогда не причиняет мне боли и заставляет чувствовать себя комфортно. По крайней мере, я ей нравлюсь.
А маме – нет.
– Что тебе сказала эта шлюха? – спрашивает мама резким тоном, и я вздрагиваю. Мне не нравится, когда она так называет тетю Аннику.
– Ничего. – Голос у меня тихий.
Она топает ко мне, и я крепче сжимаю книгу, ожидая, как обычно, пощечины. Сколько бы она меня ни била, я никогда к этому не привыкну. Я ненавижу боль, которая приходит с этим, но больше всего я ненавижу то, что она не относится ко мне так, как большинство матерей относятся к своим детям.
Иногда я спрашиваю тетю Аннику, почему она не моя мать, и она только грустно улыбается.
На этот раз мама не дает мне пощечины, но хватает меня за рубашку и приподнимает. Вблизи она выглядит довольно пугающе. Как ведьмы из мультиков.
– Скажи мне, что она сказала, маленький ублюдок!
Я не могу дышать.
Это не первый раз, когда я не могу дышать. Мама обычно клала мне подушку на лицо, когда ловила меня плачущим, чтобы я перестал.
Вот почему я больше этим не занимаюсь. Вот почему я хочу привыкнуть к боли, чтобы не плакать.
Книга, которую тетя Анника купила мне, с глухим стуком падает на пол, когда я хватаю мамины руки своими маленькими, пытаясь их убрать.
– М-мама…
Выражение ее лица не меняется, когда она смотрит на меня сверху вниз.
– Ты думаешь, тебе больно, чертов ублюдок? Как насчет боли, через которую я прошла, чтобы родить тебя? Ты веришь, что я хотела незаконнорожденного ребенка? Я Доминика Алексеева, первая в своем классе в Гарвардской медицинской школе, и все же я пожертвовала собой.
Она толкает меня к стулу, и я делаю большой глоток воздуха, задыхаясь и хрипя. Дерево впивается мне в бок, и в руку вонзается шальная заноза. Крошечные капельки крови появляются на поверхности моей кожи, прежде чем соскользнуть на книгу.
Я бросаюсь вперед, падаю на колени на деревянный пол и вытираю обложку «Щелкунчика» тыльной стороной ладони.
Мама вырывает книгу из моих пальцев.