И ведь она сама отказывала ему в этом. Не хотела себя связывать.
— Они считают меня безнравственной?
— Возможно. Скорее всего, просто предпочитают об этом не думать. Избегают прямой конфронтации, но… не одобряют. Как сын, я обязан понять их точку зрения. Саш, ведь они старики. Маме в воскресенье будет семьдесят, а отцу уже семьдесят девять. Им поздно вбивать в голову современные представления о морали.
— Не смеши. — Она снова заметалась по комнате и вдруг, остановившись в дверях кухни, бросила на Джона взгляд исподлобья.
— Лучше приглашу их в театр в следующий приезд. Может, ты произведешь на них неизгладимое впечатление. Как думаешь?
Саша подумала, а затем села на диван и начала натягивать кроссовки. Скверный признак. Так уже бывало не раз: они ссорились, и она в два часа ночи убегала.
— Что ты делаешь?
— Ухожу. Туда, где мне место.
Она злобно смотрела на Джона. Он вздохнул, так как ненавидел подобные сцены.
— Не преувеличивай. — Джон коснулся ее плеча. Она обратилась в камень. — У нас обоих есть в жизни что-то отдельное, свое. У тебя — работа, репетиции и друзья-танцовщики. У меня тоже работа и кое-какие обязательства. Например, перед родными.
— Не хочу слушать. Правда заключается в том, мистер Чепмен, что вы — настоящий сноб. — Она энергичным движением перебросила сумку через плечо. — Боитесь, что ваши родители меня не одобрят.
Она сделала выразительный жест и метнулась к двери. И он впервые не остановил ее. К воскресенью остынет. А сейчас ее можно умиротворить лишь отказавшись от поездки.
— Мне очень жаль, Саш, что ты это так воспринимаешь.
Вместо ответа она хлопнула дверью.
Джон выключил свет в гостиной и лег спать, даже не составив стаканы в мойку. Утром это сделает уборщица.
Он долго лежал без сна, перебирая в памяти Сашины обвинения.