Купец приказал разгрузить проданную ламу и одному матросу остаться присматривать за товаром, пока не перевезет остальное на постоялый двор, расположенный в северной слободе, и не пришлет за ним.
— Надо успеть обернуться до темноты и купить новую ламу, чтобы рано утром двинуться в путь, — сказал Пурик.
— В Ичсму? — поинтересовался я.
— Нет, в Парамонгу, она ближе, — ответил Пурик.
— Можно присоединиться к твоему каравану? — спросил я.
— Как хочешь, дорога не моя, — сказал он, после чего сделал правильный вывод: — Вместе безопаснее будет.
Когда его рабочие избавили ламу от тяжелой поклажи и она поднялась, я приказал Гуаму нагрузить на нее мое барахлишко. Набралось килограмм пятнадцать или немного больше. Судя по медленному перемалыванию жвачки и смягчившемуся взгляду больших карих глаз, вес нового груза был для ламы удовлетворительным. Она неспешно поплелась в сторону северной слободы. Подгонять лам, как и верблюдов, малоэффективно и даже стрёмно, так что купца мы догнали лишь на постоялом дворе, довольно вместительном, с саманными каморками разной площади для людей и товаров.
Долго не ложился спать, предполагая, что жрецы не позволят мне покинуть Чан-Ан, но никто так и не пришел.
Благодаря продуманной ирригации, возле Чан-Ана много полей, на которых растет кукуруза, опять кукуруза и еще несколько раз кукуруза, а так же картошка, перец, помидоры, хлопок… Эта благодать заканчивается километров через двадцать. Дальше идет сухая пустыня с сильными ветрами, в которой зимой, когда гаруа случается часто, растет трава, и тогда здесь пасут лам-самок.