И в Неждане он видел, прежде всего, того, кто сможет это реализовать.
В меру буйный. С ясным умом. Упорный и трудолюбивый. И ведун сильный.
Он должен был справиться.
Вся же эта возня с посевами… Седой от этих излишне неуместных мыслей парня только отмахивался. Потом. Все потом. Нехватка железа испытывалась чудовищная. Буквально во всем. А он посевами голову морочит…
Они тем временем продолжали трудиться.
Неждан больше не возмущался. Просто делал и все. Молча. Зло, можно даже сказать.
Вернидуб хотел было уже что-то ему сказать, что так с жито нельзя.
Но Неждан держался.
Стиснул зубы и держался…
Вечером после ужина они опять молчали.
Парень был погружен в свои мысли и выглядел особенно мрачно. Как никогда. Ходил словно дождевая туча.
— Почто ты опять себя поедом ешь? — наконец спросил Вернидуб.
"— Это — не жизнь. — медленно произнес он. — До отупения тяжелый труд без просвета и надежды. Лучше сдохнуть, чем так.
— Дурное не говори! — нахмурился ведун.
— Нас роксоланы и обирают только потому, что смирились. Что не пытаемся. Вон — даже в простом. Ты же бывал в Ольвии. А я слышал, что кто-то и в Феодосию ходил, а иные и далее — на Дунай и за него. Порой доходили до самого Рима. И что же? Неужели с тех земель ничего толкового не несли к себе?
— Отчего же? Несли.
— Что? Я, признаться, не понимаю, как можно было прозевать жатку.
— Видать, не примечали.
— А зря… все полезное надобно примечать, да к своим тащить. Ибо мир чудесен в своем многообразии. Ведь небеса открывают каждому свое. Знаешь, откуда те палочки, которыми мы едим? Из земель Хань.
— Серьезно? — ахнул седой.
— Да. Удивлен?
— Изрядно. Но неплохо.
— Таких полезных мелочей много по миру рассыпано.
— Ты хоть понимаешь, какой это труд — очищать пашню от пней, камней да корней? — вкрадчиво спросил Вернидуб.
— Понимаю. Одному — почти непосильное дело.
— Вот. Да и за ради чего такое нам? Через несколько лет все равно — расчищать новое, а это бросать, чтобы быльем поросло.
— В том и дело, что бросать не надо.
— Так родить перестает.