Следом двигались две великовозрастные, лет по сорока, матроны, а дальше красовались атласными рубахами четверо холопов в бархатных беретах с беличьим хвостом на макушке.
Сердце екнуло и остановилось. Гнедой, почувствовав состояние хозяина, замер как вкопанный. Андрей и не ожидал, что увидит ее так близко: разлет бровей, россыпь веснушек, прямой нос над сурово сжатыми, чуть не сморщенными губами, гордо, даже надменно вскинутый подбородок, тонкая изящная шея, тонущая в соболином меху низкого ворота.
Они встретились взглядами. Глаза Людмилы внезапно округлились, она охнула, резко хлестнула коня, и тот, сорвавшись на рысь, рванулся к церкви. Следом, погоняя лошадей, промчалась остальная кавалькада.
Зверев развернулся было следом, но тут же натянул поводья: подобное поведение княгини никак не тянуло на приглашение продолжить знакомство.
– Чего это она, бабуль? – поинтересовался он у нищенки.
– Уж не ведаю, милок, не ведаю, – пожала она плечами. – Но разузнать могу, коли пожелаешь.
Я, соколик ясный, там на крылечке часто посиживаю. Коли чего узнаю – усе, как на духу, расскажу. А как ладна княгиня-то… Ох, бела, что молоко, румяна, как яблочко наливное…"
"Молодой боярин кивнул, нашарил в поясной сумке монету, кинул нищенке и помчался к дому.
«Что же случилось? – никак не мог понять он. – Чего она так испугалась? Почему, почему?».
Не то чтобы веснушчатая кокетка показалась ему сильно привлекательной – но все же обидно, когда посылают куда подальше вот так, не удостоив даже словом.
У Кошкина опять топили баню. Зверев, переодевшись попроще, составил компанию нескольким друзьям по братчине. Скинул одежду, забрался на самый верхний полок. Время от времени он спрыгивал, обливался ледяной колодезной водой, запивая ее таким же холодным пивом, – и снова лез наверх, в самый пар.