— Вперед!..
К вечеру штрафников отвели в тыл, посадив на их место стрелковую часть.
— Спасибо, — поблагодарил какой-то залётный генерал. — Добрую работу сделали. Искупили. Кровью искупили.
Своей. И чужой…
Ведь война — это кровь. Смерть. И злоба к врагу. К заградотряду, который вперёд погнал. И к себе самому тоже. Потому что надо убивать, чтобы жить. А кому-то умереть, чтобы выжил ты. И мелкая, подленькая радость, что это он, а не ты. А ты жив. Пока. Всё еще… Вопреки всему… Сегодня ты, а я — завтра.
— Держи, Кавторанг, погоны и ордена свои.
А может, и так… Второй год Кавторанг воюет без продыху, с передка не выбираясь, и ничего — жив пока. А будет ли жив завтра — кто о том знает…
* * *— Ты знал?
— Нет, — покачал головой Пётр Семёнович. — Самого, как обухом по затылку…
Может, так, а может, и не так. Может, юлит Пётр Семёнович. В чужую душу не заглянешь и ничего там не разглядишь, хотя даже с фонарём.
— Что теперь будет?
— Показательная порка.
— Догадываюсь…
Личный состав выстроили во внутреннем дворе. Все догадывались зачем. Перед строем поставили отказников. Чуть подальше вывели воров, которых с зон выдернули.
Вперёд вышел Партизан, перебрал какие-то бумаги, глянул исподлобья, скомандовал:
— Фролов… Ну, чего молчишь, отвечай, как положено.
— Я! Фролов!
— Добегался, сукин сын! Теперь слушай… — Партизан поднёс к глазам бумагу: — Твой отец, Илья Фомич, тысяча восемьсот девяносто третьего года рождения, старший брат Николай Ильич Фролов, средний брат Семен Ильич Фролов приговорены к высшей мере наказания по статье… Ходатайства о помиловании отклонены, приговор приведён в исполнение десятого двенадцатого.
Стоят отказники, головы склонив. Из-за них гнезда родовые в прах рассыпались, по их вине отцы с братьями жизни лишились.
— Харитонов… Твой отец Харитонов Флор Игнатьевич… Братья… Сестры… Свояки…
Второй список.