Нам достаточно танковые колонны пригнать и траками на бульварах полязгать. Этого, я думаю, будет довольно, чтобы остудить горячие головы. Против армии никто не пойдёт. В крайнем случае пальнёшь пару раз по Кремлю. А мы под шумок твоих «коробочек» его своими силами повяжем.
— У него охрана.
— Охрана за дверями останется. Никто своих держиморд в зал заседаний не тащит, а вы — генералы, вас никто не остановит. Зашли, навалились разом, связали и увезли в надёжное место, пока его люди не очухались.
— Если он сопротивляться станет, шум поднимет, а охрана за дверью?
— Пристрелите на месте.
Жуков испытующе посмотрел на Хрущёва. Хорош заговорщик, глаза блестят возбуждённо, а нижняя губа трясётся. Спросил прямо:
— Страшно, Никита Сергеевич?
— Не страшно дуракам. Тут ведь как на краешке — можно и свалиться. Но только я верю, вернее, знаю… Всё должно получиться. Не ждёт он удара, вот именно теперь, когда считает, что всех подмял — не ждёт!.
— Это общее решение?
— Что? — Хрущёв замешкался. — Коллегиальное. Кто-то, конечно, против, но большинство — за. Так что вмешиваться никто не будет.
— Не знаю, без приговора, без приказа…
— Он сам себе приговор вынес! И нам вынесет, если мы и дальше сомневаться будем. Сейчас или никогда! Не захочешь ты — другие охотники найдутся, я уже кое с кем говорил. Но тогда не обессудь, тогда тебе в Дальневосточном округе батальоном командовать, на капитанской должности.
— Можно подумать?
— Думали уже, дальше некуда. Чего я тебя, Георгий Константинович, как девицу обхаживаю? Ты боевой офицер, герой, победитель, ты Гитлеру шею свернул, так неужели с Берией не справишься? Если мы проиграем, с тобой или без тебя, он из нас души на Лубянке вытрясет и всех соучастников.
— За глотку берёшь, Никита Сергеевич?
— Не я, жизнь берёт. Всех нас. Слишком далеко всё зашло, чтобы пятиться.