Проще всего драку со случайным прохожим затеять, чтобы вопли свои оправдать. Мы услышим. Ну что… пошли?..
Малина — это ягодка, которая на вид красная, да на вкус сладкая, а «малина» — избушка на курьих ножках у чёрта на рогах, с глухим забором под два метра и какой-то древней старушкой перед калиткой на лавочке, сильно похожей на сказочную Бабу-Ягу. Но это только случайный ротозей в старушке дремлющую пенсионерку признает, а любой опер сразу смекнёт, что сия дама на шухер посажена и с утра до ночи, да и ночью тоже глазками во все стороны стрижёт, легавых высматривая, и чуть что — тревожный сигнал отобьёт, а может, и волыну из кармана потянет и начнёт палить во что ни попадя.
— Вы чего это, вы куда это? — смотрит старушка подслеповатыми глазками, губы жуёт.
— В гости мы.
— К кому? Нету тут никого, одна-одинёшенька я на белом свете осталась, круглой сиротой, детишек всех и мужа маво на войне поубивало, а тятька с мамкой еще прежде померли, некому мне таперича стакан воды поднести… — запричитала-заголосила бабка.
— Не пыли, старуха! — рявкнул ей в самое ухо Крюк. — Ждут нас. Рваный ждёт.
За воротами стукнуло что-то два раза.
— А-а… Тоды проходи, — кивнула бабушка и замерла на скамейке каменным истуканом.
Калитка открылась. Чьи-то быстрые, цепкие глаза оглядели, ощупали честную компанию и улицу в обе стороны.
— Заходи.
Стукнул запор на калитке, такой, что с ходу не выбьешь, не сломаешь, минут пять возиться придётся. Крепко они здесь обосновались."
"Крыльцо. Дверь деревянная, старенькая на вид, но попробуй ее высадить. А позади избы или из подпола наверняка еще один ход в сторону леса ведёт.
Зашли, щурясь. Темно в сенях, специально, чтобы чужаков, зашедших со света, ослепить, да рассмотреть хорошенько.
Всё Крюк подмечает и с картотекой, которая у него в башке навек засела, сверяет: лица, глаза, скулы, приметы особые… Нет, вроде как незнакомые все рожи…
И урки смотрят, силясь понять, кто к ним пожаловал и не припахивает ли от гостей казённым гуталином.