— Будете базарить — спецназ позову! — закрепляя успех, объявил корпусной. — Они уже неделю без работы — соскучились, поди! — Публика замолкла — только отдельные задушевные всплески былого буйства доносились в нашу сторону из коридора. В общих камерах поголовное большинство самостоятельно гасило наиболее неуемных: сей процесс выражался в мычании заткнутых ртов и причитаниях типа «не надо, не надо — я сам!».
— Ну че — есть желающие повозбухать? — победно воскликнул корпусной. — Если есть — я завсегда пожалуйста!
Возбухать никто не пожелал.
— Ну зачем спецназ? — вкрадчиво пробормотал вредный Григорий после некоторой паузы. — Ты зайди сюды, пощупай его — вдруг он кони кинул? А коли не кинул — так он тебе по черепу жахнет, переоденется и, как в 1954-м…"
"— Да заткнись ты, чмо! — пресек старого педераста Смирнов.
— Вот это ты влип, Иваныч, — грустно резюмировал Адвокат. — ДПНСИ доложишь, что подследственный ложку заглотил, — вставят на всю катушку. Куда смотрел? Не доложишь — вдруг помрет? Опять же вставят. В камеру зайдешь — на части порвут. Хи-хи…
— Ага, разогнался! — досадливо пробурчал корпусной.
— Зря ты так, Иваныч! — сурово прикрикнул Григорий. — У меня разок корпусной недоглядел — подследственный отравился дрянью и помер. Так корпусному поджопник — пошел на хрен с работы! — и платить компенсацию семье заставили…
Так что — топай. Пущай экстренный вызывают — надоть бы этого в клинику свезти.
Корпусной сурово задумался на полсигареты и, захлопнув кормушку, потопал к выходу из отделения.
Еще минут десять я лежал на носилках в приемнике, дожидаясь конвоя, и изображал нечеловеческие страдания для наблюдавших за мной двух вислоносных прапорщиков.