Отыскавшийся где-то в объемном чреве СИЗО престарелый фельдшер Игнатьич не счел нужным даже пощупать меня — написав от фонаря направление, он вручил его прибывшему начальнику экстренного караула и наотрез отказался сопровождать меня в клинику.
— Я вам, блядь, не зечара, чтобы в автозаке трястись, — презрительно заявил Игнатьич начкару, когда тот настоятельно потребовал, чтобы больного сопровождал врач. — В кабине ведь не повезешь?
— Не повезу, — согласился начкар — мясистый краснолицый дядька предпенсионного возраста.
— Ну а в трюме я вам не ездун, — отрезал Игнатьич. — У вас там воняет…
— Тогда вообще не возьму, — меланхолично пожал плечами начкар. — По уставу не положено — сам ведь знаешь! Вдруг он в дороге окочурится?
Пока они препирались, прошло еще что-то около десяти минут — вынужденный притворяться, я настолько вошел в образ, что сам поверил, будто у меня внутри минимум ятаган — даже колики появились.
Придя наконец к консенсусу, конвой и попкари совместными усилиями выдворили меня на улицу и погрузили в камеру автозака. В ходе этого мероприятия я так натурально стонал и скрючивался, что какой-то впечатлительный сизошник — из молодых, по-видимому — досадливо бросил окольцовывавшему меня начкару:
— Да на хера ты ему браслеты цепляешь?! Он, блядь, щас не то что бежать — дышит через раз!
— Целее будет, — буркнул бывалый начкар. — Видали мы таких больных…
В приемном покое клиники им.
— Ээээмм… Ну, черенок — это, конечно, не подшипник, — глубокомысленно заметил высушенный козлобородый хирург, пытаясь ощупать мой живот — я поджал колени к подбородку и отпихивал врачебную руку, оглашая стены покоя предсмертными криками. — Если отломанный конец достаточно острый, тогда, ммм… ну, тогда от любого резкого движения может возникнуть прободение.