До самой смерти. Ну или пока Воронов не станет импотентом.
Воронёнок начинает копошиться в своей кроватке, и я направляюсь к ней в комнату, чтобы дать порцию свежего грудного молока, накинув на обнаженное тело смятый пеньюар. Дочка приоткрывает глазки, внимательно изучает меня, склонив головку набок, и наконец-то расплывается в умилительной улыбке, от которой всегда тает моё материнское сердце.
— Доброе утро, кроха!
Беру ее на руки и прижимаю к себе. В ноздри проникает запах грудного молока, присыпки, нежности и счастья.
— Какая ты воздушная и нереальная. И нам очень-очень с тобой повезло, Крис.
Провожу ладонью по мягкой щёчке и приступаю к кормлению. Ложусь на мягкий удобный диван и вновь сладко засыпаю теперь уже с дочкой.
* * *Когда просыпаюсь вновь, на часах почти полдень. Меняю дочке подгузник и удивляюсь, что за это время мы с Вороновым так до сих пор не поговорили. Где его носит в воскресное утро?
На кухне хлопочет по хозяйству мама. Готовит овощной суп и заваривает для меня чай.
"Сажусь за кухонный стол, кладу Крис в электро-качели и делаю глоток обжигающего зелёного чая.
— Мам, ты Даню не видела? — спрашиваю невозмутимо и спокойно, а сердце при этом, кажется, сейчас выскочит из груди.
— Видела. Уехал куда-то утром, — мама протягивает мне тарелку с завтраком, и я благодарно её принимаю. Все-таки хорошо, когда мама под боком. Такая, какая она сейчас — спокойная, добрая, пусть и часто брюзжащая по любому пустяку. — Ему позвонил кто-то, Даня спешно оделся, махнул мне рукой на прощание и выскочил на улицу с улыбкой во всё лицо. Даже телефон в прихожей забыл.
В голову как назло лезут самые гадкие мысли о ранней поездке Воронова. Сегодня у него совершенно точно выходной, а значит, что на работу он уехать не мог.
На заднем дворе, пока малышка спит в коляске, я освежаю свои тяжелые мысли в бассейне.