То же самое и с ногами. Наконец, я решилась открыть глаза и тут же зажмурилась снова, поскольку свет вызвал резкую боль.
Вообще-то, болело все: глаза, губы, в горло как будто насыпали песку пополам с солью, шея, в которую что-то врезалось.
– Ого, наша спящая красавица очнулась! – прозвучал совсем близко удивительно знакомый голос, и кто-то остановился рядом. – Не придуривайся, открывай глаза!
И я поняла, что настал момент взглянуть в глаза суровой действительности.
Ничего нового я не увидела. Я находилась в небольшой комнатке, где стоял обшарпанный письменный стол и железный стеллаж для бумаг, судя по внешнему виду, ровесник первых Пятилеток.
Было еще в комнатке узкое оконце, через которое не проникал свет, из чего я сделала вывод, что выходит оно не на улицу. Да тут и думать нечего: я нахожусь в тех же самых Куромяках на заброшенной фабрике с традиционным, явно неуместным названием «Рассвет».
Вот он стоит рядом, наклонился близко и смотрит мерзко. Плюнуть бы ему в морду… Да только не получится, потому что во рту у меня пустыня Сахара. Пить хочется!
– Вот что, моя дорогая, – сказал Петрович, взяв меня жесткой рукой за подбородок, – шутки кончились. Мне, знаешь ли, некогда с тобой лясы точить, так что сейчас ты мне быстренько расскажешь, кто ты такая и за каким чертом приезжала сюда.
Мне все-таки удалось собрать достаточное количество слюны, но плеваться я передумала. Что, в конце концов, я красная партизанка, что ли? Зоя Космодемьянская? Военную тайну хранить буду? Знать бы еще какую…
– Никто не посылал, – честно ответила я, – я сама…
– Так… стало быть, не хочешь по-хорошему… – притворно огорчился Петрович, – ну, тогда пеняй на себя.
Он отвернулся к письменному столу, и я воспользовалась этим, чтобы попробовать освободиться.
Петрович возился у стола и говорил:
– Вот ты считаешь, что я буду тебя бить. По щекам хлестать, может быть, ремнем отстегаю. Но ты – девица крепкая и как-нибудь это выдержишь.