На лицах остальных было такое же застывшее, испуганное выражение: песня, выпеваемая словно бы голосом самого леса, то неслась снизу, как из-под мха, то вдруг взлетала и падала на головы с вершины старой ели; она сплела вокруг людей невидимую, но прочную сеть, и сеть эта с каждым мгновением сжималась теснее, душила… В глазах темнело, а голос все пел и пел, но из-за давящего шума в ушах слов уже разобрать было невозможно, и слышалось что-то нелепое, навязчивое, бессмысленное:"
"Шивда, винза, каланда, ингама!Ийда, ийда, якуталима, батама!Нуффаша, зинзама, охуто, ми!Копоцо, копоцам, копоцама!Ябудала, викгаза, мейда![29]Как сквозь туман слыша это бормотание, Зимобор последним проблеском сознания понимал, что им остались считанные мгновения – если он не найдет способа очнуться вот сейчас же, то не очнется уже никогда.
Ио, иа, о – о ио, иа цок! ио, иа, паццо! ио, иа, пипаццо!Зоокатама, зоосцома, никам, никам, шолда!– заклинал голос, сгустившийся до тяжести черной тучи. Почти безотчетно Зимобор нащупал рукоять меча и выхватил его из ножен.
Пинцо, пинцо, пинцо, дынза!Шоно, пинцо, пинцо, дын…Заклинающий голос дрогнул и замер на миг на полуслове, потом заговорил быстро и торопливо, словно заметил опасность. Но Зимобор успел уловить эту перемену и понял, что он на правильном пути.
Шино, чиходам, викгаза, мейда!Боцопо, хондыремо, боцопо, галемо!– задыхаясь, выкрикивал голос, дрожа и прерываясь, а Зимобор поднял меч и со всего размаха вычертил лезвием в воздухе резу Чернобог, разрывающую колдовской круг и выпускающую на волю, а потом сразу за ней – резу Перун, призывающую защиту светлых богов от любых враждебных сил[30].
В темном облаке, застилавшем глаза, обе могучие резы сверкнули молниями: черно-багровая Чернобог и пламенно-белая Перун.
И все стихло. Медленно открыв глаза, Зимобор увидел сквозь застилавшую их мглу все тот же лес, те же ели. Понемногу темнота перед глазами рассеялась, все стало как прежде.