Девушка теперь понимала, что любил.
Отчего-то вспомнилось, как однажды отчим менял рубаху, и мать увидела на руках розовые следы едва затянувшихся ран. Он перехватил ее взгляд, поспешно натянул одежу и сказал: ""Зажило уж, чего ты?"" А она уткнулась носом ему в плечо и заплакала.
Клёна тогда в ум взять не могла: чего она убивается? Правда ведь зажило. Вон здоровый, как лось. И от того, как отчим целовал Дарину в макушку, падчерице стало так горько, что она вышла, не в силах видеть его нежность.
А нынче сама себя не понимала.
Вот только, ежели Клесх на зло памятлив окажется? Ежели со двора покажет? Зачем ему в Цитадели заносчивая вредная девка, которая сроду его не ставила ни во что? Жену с сыном не вернешь, а падчерица к чему? Глаза мозолить?"
"И как ей быть? Ведь не скажешь, что он остался единственный родной человек на всем свете.
Клёна свернулась калачиком на лавке, и по лицу вновь потекли медленные тяжелые слезы. Выгонит ее Клесх. Вон обережники все бобылями ходят, нешто захочет он позориться? Развернет от порога да отправит, куда глаза глядят. И прав будет.
— Эй, ты что? — Фебр, туго-натуго перевязанный, подсел к девушке, стараясь беречь растерзанный бок.
— Испугалась.
— Кого? — не понял он.
Она кивнула на его повязки. И покраснела. Курица глупая. То-то сказки на полатях слушаешь про отважных девок да парней, и кажется — сама ничуть не уступишь им, коли придется, и боль стерпишь, и храбрость явишь. Ну, так то в сказках. А в жизни вон как все обернулось. Плоть увидела истерзанную — чуть без чувств не упала. И мутит до сих пор.
— Нашла чего пугаться. На, — он протянул ей рушник вытереть лицо, — не плачь.
От этих его слов она едва не разрыдалась еще горше.
60
Малой догрызал лягушку. Тонкие сладкие косточки хрустели на крепких зубах. Лягушка попалась шустрая, и ловить ее было весело, а есть— вкусно. Да еще и большая. И мясо упружистое, сочное…
А потом он развалился на мшистой земле и покатался с боку на бок. Полежал на пузе, понаблюдал за букашкой, бежавшей по своим делам.